Илья Репин. Портрет Павла Третьякова. 1901

Коллекция бриллиантов сквозь пыльное стекло 0

В Лондоне и Москве показывают галерею «лучших людей» Британии и России

24/05/2016
Сергей Хачатуров

В дни юбилея Государственной Третьяковской галереи в столицах Британии и России проходит один удачный проект культурной дипломатии. В рамках «Года языка и литературы Великобритании и России 2016» Лондонская Национальная портретная галерея до 26 июня принимает у себя выставку «Россия и искусство. Век Толстого и Чайковского». Это портреты творческой интеллигенции, меценатов и антрепренёров из коллекции ГТГ. Московская Третьяковская галерея до 24 июля принимает гостей из Национальной портретной галереи Лондона – экспозицию «От Елизаветы до Виктории». Это 49 портретов деятелей британской истории, что характерно, не только науки и культуры, но и политики, и социума (присутствует даже портрет знаменитой куртизанки XVIII века Китти Фишер).

 
Николай Ге. Портрет Льва Толстого. 1884. Третьяковская галерея

Выставки оказались более интересными в плане перспектив понимания культурных связей, их идеологических и качественных оценок, чем представлялось априори. Когда прошла нашумевшая выставка Валентина Серова в Третьяковке, много было комментариев и постов на тему, что, дескать, он художник, который хранился бы в запасниках великих западных музеев. Такая оценка свидетельствует прежде всего о малой профессиональной подготовленности критиков. Исследования самого качества художественного мастерства Серова – живописца не дают повода усомниться в том, что Артист он уникальный, наделённый именно что даром феноменального лицедейского зрения модели. Потому каждый портрет у него превращается в подлинный Театр Личности – Лица – Личины. Об этом его даре на примере образа великой актрисы Марии Николаевны Ермоловой писал даже Сергей Эйзенштейн, и отрадно, что серовский портрет Марии Ермоловой украшает сегодня залы Национальной портретной галереи Лондона. Однако недальновидность критиков Серова (основанием которой, возможно, является традиционная наша нелюбовь к себе самим и зависть к успехам даже почивших гениев) – в самом заострении вопроса: как будто бы необходимо выстраивать художников как лошадей на ипподроме, кто первый, кто второй… Сегодняшний инструментарий познания позволяет оперировать понятиями куда более сложными, гибкими, создавать ряды интерпретации, соответствующие нашему объёмному пониманию мира и пространства, в котором традиционная тема «качества» как иерархии неминуемо архаична.


Валентин Серов. Портрет Марии Ермоловой. 1905

И выставка британских портретов в Москве, и выставка российских портретов в Лондоне убеждает, что эти две нации азартно интересны друг другу и нам есть, о чём поговорить. Если применительно к новому времени брать за эталон французскую традицию, то кажется, что и английский, и российский портрет провинциальнее, вторичнее и тусклее. Однако сегодня, с высоты нашего знания многообразных культурных кодов и ситуаций, просто невозможно ставить вопрос о доминантности. Французская школа, начиная с академической живописи XVII века, сквозь рококо, романтизм Делакруа и Энгра к реализму Курбе, импрессионизму и сезаннизму дала эталон самой сборки конструкции визуализации вселенских связей пространства и времени. Это прежде всего лаборатория и механика устройства зрительного аппарата как такового: постигаемая разумом, с помощью театральной сценической коробки с движущимися фигурками (от Пуссена к Сезанну), или сенсорным способом, на сетчатке глаза, с помощью цветной атомарной взвеси, воздействующей на нервные окончания (от рококо к импрессионизму).

Совсем не такая миссия живописи нового времени в Англии и России. Не конструировать аппарат визуальной перцепции, а умение рассказывать ИСТОРИЮ – вот что нас роднит. В каталоге московской выставки приведены слова идеолога лондонской Национальной портретной галереи шотландского писателя середины XIX века Томаса Карлейля: «…Всемирная история … есть … в сущности, история великих людей… Всё, содеянное в этом мире, представляет … внешний материальный результат, практическую реализацию и воплощение мыслей, принадлежавших великим людям, посланным в наш мир». Не очень либеральной этой мысли вторит в России историк М.П. Погодин: «Каждый человек действует для себя, по своему плану, а выходит общее действие, исполняется другой высший план, и из суровых, тонких, гнилых нитей биографических сплетается каменная ткань Истории».


Рэмси Ричард Рейнагл. Портрет Джона Констебла. Около 1799

Две портретные галереи, устроенные чаяниями Третьякова (полностью) и Карлейля (во многом), стали в чём-то квинтэссенцией интерпретации искусства применительно к Англии и России: наставлять, назидать, поучать, рассказывая разные истории. Удивительное дело, когда наизусть знакомые портреты Достоевского кисти Перова, Толстого кисти Ге, Мусоргского кисти Репина, Мамонтова кисти Врубеля видишь в окружении рядов английских лордов, военачальников и литераторов, пронзительно вдруг осознаёшь, как они тебе дороги, как тобой любимы и какое это, чёрт побери, сумасшедшее художественное качество! Для того, чтобы увлечь примером, оставить посредством портрета назидание потомкам, русские и англичане (Маклис, Бёрн-Джонс-младший, Уоттс, Сарджант) делали не столько портрет-настроение, портрет-состояние, сколько портрет-биографию. Они словно оправляли модель в кокон её собственной истории как личности. Чтобы узнать масштаб личности, требовался неспешный, не сулящий мгновенные гедонистические радости труд этот кокон распутать, развернуть как свиток записей души. Потому бразовский Чехов и Киплинг Филипа Бёрн-Джонса предстают такими драгоценностями, увиденными будто бы сквозь пыльное стекло. Или, как писал об одном своем герое Стивенсон: вроде бы скучные, пыльные, но очень симпатичные. По-настоящему сострадательные и надёжные (чего, кстати, часто о французских портретах не скажешь).


Джон Кольер. Портрет Чарлза Дарвина. 1883

Идея изображать то, что Толстой потом назвал «диалектикой души», имеет свои истоки в интерпретации человека как сущности богоподобной, вписанной в иерархию сакральных связей ИСТОРИИ уже даже не преходящей, но вечной. В Третьяковке показан английский живописный портрет с ранних его этапов. Посмотрите Уильяма «нашего» Шекспира кисти, предположительно, Джона Тейлора, или королеву Елизавету I работы художника второй половины XVI века Маркуса Герартса Младшего. Такое максимально воплощенное, «тяжёлое» представление личности роднит эти портреты с российской традицией «парсуны» – понимания человека подобием святого, моленного образа.


Маркус Гирертс. Королева Елизавета I. 1592

Сложное развитие в настоящем времени история личности обретает в XVIII столетии, в портретах Рейнолдса, Гейнсборо, Хогарта (визави нашим Рокотову, Левицкому, Боровиковскому). А шедевры психологического портрета романтизма как раз с первыми формулировками «диалектики души» представили россиянин Орест Кипренский и британцы Ремси Рейнагл, Томас Лоуренс, Александр Нейсмит…

Конечно, подспудно понимаешь, что не только юбилеи двух галерей нас сблизили сегодня, но и британский сериал «Война и мир» производства BBC. Он выпущен как раз в год юбилея ещё и романа Льва Толстого и триумфально прошёл по телеэкранам Европы. Диск с этим сериалом, конечно же, продаётся в книжном магазине Лондонской портретной галереи рядом с каталогом выставки. Интересно, что сам Толстой не разделял взгляды Карлейля относительно понимания истории как суммы биографий великих людей. Как справедливо сформулировала куратор московской выставки Татьяна Карпова, скрытой полемикой с книгой Т.Карлейля наполнены многие страницы «Войны и мира». Однако дистанция от претенциозных выводов об иерархии доминантных фигур исторического процесса не отменяла интерес Толстого к английской традиции назидательного изображения противоречивых и сложных портретов-биографий. Данный интерес, вне всякого сомнения, сближает Толстого с Диккенсом. Это закономерно. Позволю себе ремарку историка театра Алёны Солнцевой: «Толстой очень хорошо знал английскую литературу, чтил Теккерея, читал много Диккенса, хотел его переводить, собирался для детей переложить „Оливера”, – и именно накануне написания „Войны и мира”. Он отмечал, что для того, чтобы быть хорошим писателем: „Надо, чтобы ему было о чём говорить, чтобы рассказывал своеобразно и был правдив! Диккенс соединяет в высшей степени все три условия”. А в мемуарной литературе русского общества эпохи Толстого, на которую ссылается в каталожной статье Татьяна Карпова, есть даже такие дамские восклицания: „К Диккенсу я тогда почувствовала такое боготворение, что именами из его романов называла всех животных, которых заводила”».


Джон Эверетт Милле. Портрет Уилки Коллинза. 1850

Вольно или невольно на уровне тонкой работы с переложением романа на язык семейного кино оммаж Диккенсу в версии Толстого сделали создатели нового выдающегося сериала «Война и мир». Лучшее подтверждение прочности культурных связей!