Фото: Кристине Мадьяре

О пейзажах Даугавы и берегов Дувра 0

25/04/2014
Петерис Банковскис
Фото: Кристине Мадьяре

В рижской галерее «Даугава» до конца мая можно осмотреть выставку «Это место что-то рассказывает». В аннотации к ней читаем, что «…экспозицию образуют художественные работы, в которых по ощущению куратора струится тайна, подталкивающая нас к тому, чтобы разгадать её. Все посетители выставки будут подвержены этому соблазну, но, как всякая другая тайна, и эта позволяет разгадать себя лишь частично... Немного мистики, немного меланхолии, немного темноты, тумана и сумрака...»

Выставлены две картины Даце Лиелы, три работы принадлежат Франческе Кирке, а десятью представлен Андрис Эглитис. У Даце Лиелы одна работа – это такая зарисовка заросшего кустарником глухого угла, вторая – живописный отрезок равнодушно бесстрастного потока реки. Франческа Кирке выставила собственное видение идеального пейзажа, по разным причинам важного для многих живописцев. Андрис Эглитис предлагает кое-что из собрания «Работы на земле», оставаясь в памяти выполненными в традиционной технике живописи маслом картинами маловажных заброшенных закоулков. Каждый из трёх участников выставки в каждой выставленной здесь работе в обычной для себя технической манере решает задачи, которые в тот момент в совместном процессе напряжения ума и испытания способностей рук казались наиважнейшими. Каждая из показанных работ ценна её «коэффициентом полезного действия», который сам художник определяет, соотнося достигнутое (в собственной оценке) с желаемым (поставленной задачей). Ясно, что случайному зрителю эта арифметика неизвестна и известна быть не может, фактически её невозможно узнать и куратору.

Рассматривая выставку, действительно ловишь себя на ощущении, что здесь можно в каком-то отношении говорить о тайне, о меланхолии. Как будто бы наиболее прямо сигнализируют об этом картины Кирке. Но так ли это, задумывала ли это художница? Или, может быть, анонимный куратор, конструируя из конкретных работ конкретных художников иллюстрацию своих ЧУВСТВ, каким-то образом соблазняет зрителя, отнимает свободу взгляда?

Вот она, очевидная проблема концептуальной выставки, являющаяся неизбежной, если куратор хочет что-то выразить и для этой цели использует художественные работы, каждая из которых возникла в своё время и в своих особых обстоятельствах, у которых не было никакой связи с потенциальными чувствами потенциального куратора.

Если я зайду домой к Даце Лиеле, то увижу, что она нарисовала уголок пейзажа, который при осмотре вызывает у меня какие-то ощущения, например, щемящее чувство изменчивости природы, в которой сам я – только мелкий случай; если я могу договориться и приобрести эту картину, отнести домой и повесить на стене; если могу смотреть на эту картину и вспоминать те ощущения, которые были тогда, когда я увидел картину в первый раз, добавляя ещё к этому всё то, что создаёт в моём уме контекст «Жизнь и живопись Даце Лиелы» – если всё происходит именно так, то есть какая-то понятная конкретика.

 

Если я увижу картину на выставке, где она исполняет роль иллюстрации чувств куратора, после этого я выхожу на улицу и, например, ступаю в лужу, конкретика картины пропадает, на её место вступает конкретика лужи, и тоже лишь на краткое время. Здесь начинается вторая часть проблемы концептуальной и фактически любой выставки и музея – работа после её осмотра дематериализуется и пропадает. Как и всё остальное.

Ясно, что я сгущаю краски, делаю общую картину немного клинической. Карл Ясперс в монументальной книге Allgemeine Psychopatologie («Всеобщая психопатология»), Springer Verlag, Berlin, Heidelberg, New York, 1973, рассматривая аномальные аффективные комплексы симптомов состояний, среди признаков меланхолии упоминает также нигилистические кошмары. Это – состояние, когда мир [в ощущениях больного] не существует, не существует и сам больной, однако т.к. он видит себя живым, из этого вытекает, что он жив вечно.

У куратора выставки «Это место что-то рассказывает», комбинировавшего картины так, чтобы получилось «немного меланхолии», наверняка не было на уме ни Ясперса, ни психопатологии, и при размышлениях о будущей выставке, возможно, в его мыслях пробегало прочитанное о Melencolia I Альбрехта Дюрера, а в ушах звучал «Меланхолический вальс» Эмилса Дарзиньша.

Вот такие мы и есть, головы у нас набиты крошками чувств, воспоминаний, знаний и информации, и эти крошки, как жуки-точильщики, невидимо гложут столики стабильности нашего бытия.

Я не представляю собой исключение. Прочтя в аннотации к выставке про «немного меланхолии», я неизвестно почему вспомнил стихотворение английского поэта и критика времён королевы Виктории Мэтью Арнольда «Дуврский берег» (Dover Beach), опубликованное в 1867 году. Стихотворение широко известно в англоязычных странах, кто-то даже заметил, что «Дуврский берег» – самое важное стихотворение викторианской эпохи. Вот оно (в пересказе Алексея Цветкова, в оригинальной версии его пересказал сам Петерис Банковскис – прим. ред.):

Ночное море спит. Прилив высок, луной во всей красе рябит пролив. С французской стороны
свет вспыхнул и пропал. Английских скал в спокойной бухте необъятен блеск. Встань у окна: как нежен воздух ночи! Но с отдаленной полосы, где море бьёт в берег, выбеленный под луной

Ты слышишь?
мерный рокот волн и дробь тяжелой гальки, поднятой прибоем и выброшенной на уступы скал, её откат, чуть пауза, и вновь дрожащими аккордами, вплетая мотив извечной грусти.

Софокл в былые дни внимал ему с эгейских круч, гадая о горестных приливах и отливах
людской судьбы, и мы как прежде в шуме различаем мысль на северном далёком берегу.

Встарь Море Веры в приливе омывало берега земные, словно яркий пояс в блёстках.
А нынче слышен мне один тоскливый и протяжный рёв отлива, средь дыханья ночного ветра, в мрачном горизонте и голых отмелях земли.

Любовь моя, останемся верны друг другу! Ибо мир, который нам мерещится, подобно сладким снам, таким прекрасным, праздничным и новым, лишён любви и света, и стыда, надежды, мира, помощи извне, и мы с тобой как в смеркшейся стране, огнём и лязгом сметены туда, где бьётся насмерть тёмная орда.