Эрленд Лу на фотографии Криса Йонсена

Писатель. Сценарист. Велосипедист. Брат. Отец трёх мальчуганов. 0

Сергей Тимофеев
6/03/2012 

Так описывает себя в твиттере Эрленд Лу, норвежский автор, чьи книги переведены на 30 языков мира. Давно (за компанию с Харуки Мураками) получивший статус культового писателя в России, он становится всё более известен и в Латвии, где только что вышел перевод на латышский его романа «Допплер», а ещё до этого «Наивно. Супер» и «Сказки о Курте». В середине нулевых его имя было прочно связано с термином «новая искренность», обозначавшим целый поток явлений в культуре, пришедших на смену сложным постмодернистстким играм. «Новая искренность» была чем-то вроде наблюдательного ребёнка, гуляющего по миру взрослых и описывающего его без концепций, идеологем и стилистических напластований, «так как есть». Короткие предложения, взгляд снизу вверх, маленькие (и в то же время универсальные) проблемы маленького человека… «Очевидно, что основными литературными жанрами в такой ситуации становятся мемуары и романы, написанные от первого лица и подкупающие своей безыскусной искренностью. В изобразительном искусстве “новая искренность” знаменуется возвращением интереса к предметной живописи, в театре – шокирующей откровенностью “новой драмы” и социального театра вербатим…» – писал Александр Буренков в «модном журнале» BE-IN в 2007 году.

Кажется, «новая искренность» всё ещё на сцене. Но стала ли она главной линией культурного процесса последнего 10-летия? Скорее всего, нет, потому что и не претендовала на это. Это как если бы ребёнок вдруг захотел состариться. Зачем ему это надо? Разве что поиграть «в дедушку». Но что об этом думает сам писатель, который прилетел в Ригу на встречу с читателями, организованную издательством Nordisk и прошедшую в переполненном до отказа зале информационного бюро Северных стран? Об этом я и собираюсь спросить его, заходя в 9 утра в стеклянные двери Radisson на улице Элизабетес. Эрленд только что позавтракал и сидит с лэптопом в кафе гостиницы, на нём джинсы, крепкие ботинки и одна из его клетчатых рубашек. Да, это именно тот тип писателя, о котором когда-то писал Сэлинджер от лица Холдена Колфилда в своей «Над пропастью во ржи»: «…Хорошо бы, если бы этот писатель стал твоим другом и чтоб с ним можно было поговорить по телефону, когда захочется».

А я вот собираюсь его спросить не о любимой марке велосипеда или о том, как он справляется с воспитанием трёх мальчуганов. Нет, я делаю серьёзное лицо, достаю диктофон и спрашиваю:

Вашу книгу «Наивно. Супер» восприняли как одно из ключевых произведений «новой искренности» или «нового сентиментализма». И вот прошло время. Что происходит с литературой сегодня, есть ли в ней какой-то заметный тренд и вообще куда всё движется?

Сложный вопрос. Я всегда просто следую своим инстинктам. Я никогда не вписывал себя в какой-то более общий пейзаж, где мои книги соединены воображаемыми линиями с книгами других авторов.

Но есть какие-то современные авторы, которые вам близки по духу?

Мне нравятся многие, но такого рода «близких», наверное, совсем не так много. Один из них – Дуглас Коупленд. Всего за пару лет до того, как я выпустил «Наивно. Супер» в 1996-м, он опубликовал свою книгу «Жизнь после Бога», где было много сходных вещей и ощущений. И когда я прочитал её, то постарался всё напрочь забыть, потому что там многое было очень близко к тому, что и я хотел сказать. А до того мне очень понравилась его Generation X… Но я думаю, что здесь что-то более сложное, чем «новый сентиментализм» или «новая искренность». Я даже не до конца понимаю, что означают эти термины, честно говоря.

Да, конечно, «Наивно. Супер» был своего рода реакцией на 90-е годы, по крайней мере, на 90-е в Скандинавии, где молодёжная культура в это время была очень такой замысловатой, очень циничной, холодной и даже нигилистичной. И я тоже был частью этого. Чему в общем-то рад. Потому что моё чувство юмора – оттуда, оно тоже базируется на иронии по отношению к миру. На ощущении, что ты как бы надо всем и можешь всё комментировать в не слишком серьёзном духе.

В то же время мне хотелось написать что-то, идущее против потока, потому что всё уже стало слишком замысловатым и слишком холодным. Я просто хотел сказать, что мы – всё те же человечные и уязвимые существа, и, может, даже более уязвимые, потому что этот пресловутый «холод» – тоже ведь симптом какой-то проблемы.

Мне хотелось написать что-то более тёплое, «круглое» и искреннее. Хотя в «Наивно. Супер» тоже есть своя ирония. Там нет искренности в такой абсолютной пропорции…

Да, это вовсе не манифест.

Нет-нет. А что касается той литературы, которая пишется и публикуется сейчас, мои встречи с ней, по сути, довольно случайны. Вот за киноиндустрией я слежу довольно постоянно, а читаю я совсем не всё подряд – не настолько я любопытен. Хочется прочесть действительно хорошие вещи, поэтому сначала читаю «о книгах» в некоторых датских и норвежских журналах. Так я узнаю о каких-то авторах, а потом уже отправляюсь в книжный. В любом случае какую-то тенденцию очень сложно выделить. В истории культуры всё время происходит появление каких-то движений, направлений, потом они укрепляются, а через десятилетие начинается новая революция, новая смена, новое направление. Это как дерево, которое растёт сразу во все стороны. И мы как бы забрались уже довольно высоко по этому дереву. И всё, что под нами и вокруг нас – всё это существует, всё это возможно, мы можем выбрать плод с любой ветки.

Т.е. это совершенно индивидуальный выбор…

Да, по крайней мере в нашей части мира. Потому что раньше развитие литературы во многом пересекалось с тем, каким путём развивалось общество. Тут было много политики. Много вопросов о реализме, о том, как влиять на людей, улучшать их. И когда общество «прессует» писателя, он, конечно, отвечает на это. Но в Скандинавии в настоящий момент система не особо подталкивает писателя к какой-то определённой реакции. Потому что она довольно хорошо функционирует. Она не так уж репрессивна. Наша пресса свободна. Если я захочу написать о премьер-министре как о ребячливой, несерьёзной персоне, используя его настоящее имя, я могу это сделать. Никого это особо не обеспокоит и, скорее всего, премьер-министра в том числе. Только твоё воображение и твои навыки определяют границы того, как далеко ты можешь зайти.

Но в ваших книгах герои зачастую стараются выйти из системы, перестать быть белкой в колесе, нарушить ход вещей. Т.е. какой-то социальный подтекст всё-таки существует?

Это правда. Но я бы не назвал это политическим мышлением. Это не моя модель. Да, и в отлично функционирующем обществе можно чего-то бояться – что-то здесь не так, что-то неладно. Но сказать, что я описываю какие-то симптомы общества, я не могу. Конечно, «Допплер» в этом смысле несколько прямолинейнее, чем другие книги. Общество мягко, но настойчиво ведёт каждого к «правильной дорожке», к тому, чтобы делать всё «как следует». И герой «Допплера» внезапно осознаёт это. И тогда начинается бунт.

 
Обложка латвийского издания  «Допплера»

Бунт не против конкретной системы, а против всех систем сразу…

Да, именно так.  >>