Фото: Anna Jurkovska

Андрис Кейшс: «Мы живём у себя в голове» 0

Разговор о реальном и нереальном с одним из лучших латвийских актёров

 11/12/2015 
Беседовал Сергей Тимофеев 

Все говорят, что реальность изменилась. Времена политкорректности кончились – заявил недавно самый известный латвийский театральный режиссёр. Политики из соседней страны трубят о новом мировом порядке. Целая война на Ближнем Востоке началась, как выяснилось, с кампании обвинений, построенной на ложных фактах. Постмодернизм как будто вырвался с подмостков искусства на авансцену политики. Неукладывающиеся в рамки привычной реальности новости огорошивают нас уже несколько лет подряд, причём очень редко хоть с одной из них получается разобраться до конца и выяснить, что к чему. Мир словно бы «троит». И есть ощущение, что происходит это от какой-то существенной этической болтанки – что-то расшатано в нашем восприятии реальности. Что происходит на самом деле, что реально, а что – не очень?

Об этом мне захотелось поговорить с человеком, с которым я знаком довольно давно и для которого постоянные взаимоотношения реальности и вымысла (художественной фантазии) – просто рабочая повседневность. Андрис Кейшс – один из наиболее востребованных и популярных в Латвии театральных и киноактёров, совсем недавно он получил из рук латвийского президента высшую награду страны – Трёхзвёздный орден. Это актёр из того поколения, которое строило и создавало Новый Рижский театр, главный герой фильма «Возвращение сержанта Лапиньша» и один из двух главных героев Kolka Cool. Когда мы с ним разговаривали, готовилась премьера спектакля «Пир» по одному из диалогов Платона, где Андрис играл роль полководца Алкивиада. А ещё заканчивались съёмки фильма «То, что они не видят». В общем, было о чём расспросить – реальном и не очень.


На съёмках фильма «Возвращение сержанта Лапиньша». Фото: Mārtiņš Grauds

Кажется, что это основное ощущение последних пары лет – что-то происходит, но что именно, выяснить очень сложно: реальность похоронена под слоем версий, интерпретаций, теорий, и до неё всё сложнее добраться. Поэтому я решил поговорить с тобой как с человеком, который постоянно переходит эту границу реальности и вымысла в своей профессиональной жизни. Для которого эта искусственная действительность на сцене, может быть, ощутимее действительности за стенами театра…

В принципе, я думаю, что реальное – это то, что рождается и умирает. Всё, у чего есть свой срок. Но с другой стороны, то, о чём ты говоришь сейчас, я не связываю исключительно с нашими временами. Да, появились смартфоны, да, все сидят в Фейсбуке и так далее, но люди в общем-то всегда, если разбираться по существу, жили «в своей голове». Понимаешь?

Но, наверное, никогда не было такого потока новостей…

Да, я думаю, что разница именно в количестве. В советское время тоже читали газеты, какие-то люди писали для них новости, но этих газет тогда было три или четыре. Хотя лично я новости почти не читаю. Мне… (задумывается) не хочется выбирать, кому верить.

Вот такой простой пример: мы должны были бы голосовать за евро – вводить или не вводить. Наверное, надо было вводить, ага, а может быть, и не надо. Я тогда был настроен «за». Но я мог прочесть перед этим все новости по теме и не узнать ничего существенного.

Почему – ничего?

Ну, я узнал бы, что Лембергс говорит, что это очень плохо, что мы обязательно попадём под власть каких-то там масонов. Что «Виенотиба» говорит, что ведь изначально мы всегда были Европой, что это важный шаг именно в этом русле. Хорошо, я поверил «Виенотибе», а мог бы поверить Лембергсу. Ну и что?

Реальность для меня – это ещё то, что происходит физически. Вот вчера я почистил свою квартиру, это было так реально, я так здорово себя почувствовал. А большинство времени мы все всё равно в своих головах. Это как с женой какие-то вещи ты, как тебе кажется, проговорил, обсудил, а оказывается – ничего такого не было, разговор произошёл только в твоём воображении. И такие вещи случались и с нашими родителями, и прародителями. Так устроен мозг человека.

А реальность в театре… Вот мы сейчас ставили «Пир» по одноимённому диалогу Платона. И я вдруг почувствовал Сократа, вдруг почувствовал, что он живой... Что он такой – большой, толстый, некрасивый и всеми любимый. Не знаю, как можно было задумываться о таких вещах, о которых он размышлял, две с половиной тысячи лет назад. Я представляю, что было здесь в Латвии в это время.

 
Фрагмент спектакля «Пир» по одноимённому диалогу Платона в Новом Рижском театре. Фото: Jaunais Rīgas Teātris

О чём-то подобном постмодернистским «симулякрам» говорил, кстати, не Сократ, но Платон. Он рассуждал о «копии копии».

Как в нашем спектакле – «он мне пересказал, что ему рассказывал тот, кто там был».

Да и в наше время люди порой выбирают вещи, которые не несут им счастья напрямую, но присваивают некий атрибут, «знак счастья». И какие-то другие очень человечные реакции тоже превращаются в знаки. Как эти аватарки в Фейсбуке, окрашенные в цвета французского флага после атаки джихадистов в Париже, – было даже запущено специальное приложение, чтобы так мог сделать каждый. И на это тоже можно смотреть по-разному – как будто человек воспринимает свой аккаунт как свой дом, свою территорию. И это нормально – в знак скорби вывесить знак с траурной ленточкой. С другой стороны, может быть, вся реакция и сводится к этому знаку. Я его поставил, это сделали ещё несколько сот миллионов людей. А теперь живём дальше…

В Фейсбуке такой знаковой ситуацией была и война в Украине, которая разделила моих российских друзей на два непримиримых лагеря. Я сам не ставил к себе французский флаг, потому что время от времени происходят очень страшные вещи, и я не видел для себя смысла реагировать именно на это, потому что вот Фейсбук сделал специальное приложение… С другой стороны, твой «профиль», может быть, помогает тебе осознать, кто и что ты есть. Вот мой отец, скажем, мне было бы очень интересно посмотреть, чтобы он ставил к себе на страницу, какие фотографии ему бы показались важными или красивыми. Если бы он в свои 72 года начал активно участвовать в соцсетях, мне было бы очень любопытно.

 А ещё в этой среде каждый человек теперь творит свой маленький спектакль…

Что приносит с собой несколько другой взгляд на свою жизнь. Вот человек понимает, что если он перепостит каких-то котиков, то он, может, соберёт пять «лайков». Лучше взять жену и поехать куда-нибудь у каньона постоять, сняться – тогда сразу 100 поставят. Это стимул, конечно.

Причём «смартфонная» реальность – она реальна именно на свой лад. Ведь как было после Золитуде – в соцсетях появилось движение Neesi vienaldzīgs, esi atbildīgs, очень вроде сильное, которое вообще ни к чему не привело. Давай все едем к «Максиме» на демонстрацию – и приехали пять человек, хотя там follower’ов было множество, не помню уже, сколько тысяч. Вот так. Потому что ты вроде хочешь быть активен, ты одобряешь людей, которые всё это делают… «но лучше я дома посижу».

Вообще в Фейсбуке есть и что-то такое разоблачающее. Как и твой сигнал звонка в телефоне, та мелодия, которую ты для этого выбрал. Сухой корректный «звонок» от Nokia или какая-то динамичная модная мелодия. Сразу становится понятнее, что ты за человек.

Но вот тут вопрос – разоблачает ли или становится ещё одним элементом спектакля? Может, тебе нравятся шлягеры, но ты смотришь, что там в тренде, и ставишь совсем другую мелодию на телефон...

И подходишь к этому с художественной точки зрения, хочешь выглядеть красивее, эффектнее. Вообще тут интересно ещё то, что чем человек известнее, тем его легче пародировать. Потому что он как бы понимает, кто он такой, чем он является, какие у него должны быть интонации и так далее. И ФБ тоже помогает человек занять позу, принять образ.

Хотя мы всё-таки в капитализме слишком ещё недолго, пусть даже соцсети всё это и ускоряют. Мы как-то 15 лет назад с одной коллегой ездили участвовать в одной совместной европейской постановке и всё время там с ней сидели снаружи, пили чай, смеялись и тому подобное. И подошёл один такой 60-летний норвежский мужчина и сказал: «Вы так напоминаете мне моих прадедушку и прабабушку». А мне тогда было лет 30, что-то такое, представляешь? Так что прошлый век в нас ещё живёт.


Кадр из фильма Kolka Cool

А почему он, этот мужчина, так решил?

Не знаю, почему. То ли потому, что мы сидели там снаружи. То ли потому, что смеялись. Не понимаю.

Но вообще прошлый век в нас ещё действительно живёт. У многих в домах есть книги. Много книг.

А что это – всё ещё вера в прогресс? В то, что чем умнее будешь, тем дальше пойдёшь?

Да нет, наверное. Но вот мой папа, скажем, его интересует история, он как-то так проводит время, занимает этим свои мысли. Братья его матери и ещё другие родственники – воевали, и он хочет разобраться в этой ситуации. А моя мама читает детективы. Я не думаю, что у них есть какая-то сверхзадача стать умнее, чтобы суметь какую-то полемику или дискуссию поддержать или что-то в этом роде. Просто такая традиция. Моя бабушка очень много читала. Настоящая неофициальная библиотека у неё дома была, в Латгалии. Многие соседи у неё книжки брали почитать.

А если обратиться ближе к твоей профессии – в Новом Рижском театре не один спектакль был построен на наблюдениях за людьми, за окружающими. Как ты сам определяешь, что из жизни можно перенести на сцену, что из повседневной реальности достойно реальности художественной?

Тут для меня самое главное – человеческие движения, мимика, повадки. Ведь все говорят и чувствуют примерно одинаково, но по-разному ведут себя физически. И важны самые вроде неброские детали – насколько быстро поднимать или опускать руку. Скажем, мой папа – интересуется историей, из поколения «детей войны». Но он такой тихий и смеётся беззвучно, и у него болит нога, он хромает – и это вот то, из чего я могу что-то начинать строить.

Или главный герой в «Сержанте Лапиньше» – он всё время смотрит: чистые ли у него ногти. И сразу понятен характер, понятно, что за человек.

Кроме достоверных повадок, моторики, что ещё реально в театре?

Энергия. Она абсолютно реальна.

Та, что идёт из зала?

Да, она поднимает тебя и держит. И делает тебя счастливым. Но есть и чёрная энергия, тоже очень сильная. Как-то мы играли «Латышские истории», я там выхожу на сцену один со своим рассказом, и вот в центре в первых рядах сидел человек, который даже не посмотрел на меня в тот момент, когда я появился. И вот спектакль идёт, и все молчат в тех местах, где обычно зрители реагируют и смеются. Я тогда взял свой ящик, перетащил его в другое место и сел к нему боком. И зал ожил, и всё было отлично.

Но эта энергия – из чего она складывается?

Зрителю нравится, он сидит и улыбается. И я улыбаюсь. Или я держу паузу, и все со мной в этот момент держат паузу. Как-то так. Но это такая европейская в общем вещь. Этим летом я снимался вместе с японской актрисой, и у неё по ходу дела был монолог. И она там что-то говорит, потом начинает плакать. И я думаю, ну, вроде бы что-то печальное. А потом посмотрел текст – у неё уходит из жизни дочь, муж её бросает. Но до меня ничего этого эмоционально не дошло. А произнеси этот монолог какой-нибудь немец, чьего языка я тоже не знаю – я думаю, что меня бы задело. Потому что это какая-то общая европейская вещь, знаковая система.


Спектакль Нового Рижского театра «Отелло». На сцене Яна Чивжеле (Дездемона) и Андрис Кейшс (Отелло). Фото: Jaunais Rīgas Teātris

А если вернуться к моторике – значит, на политиков надо смотреть, оценивать их по движениям, а не по словам?

Можно. Но у ведущих политиков у всех есть свои учителя. Или там у бизнесменов. Они знают, что если кто-то тебе что-то говорит, надо, отвечая, обязательно повторить, что он тебе сказал, и потом только добавить своё, чтобы он понял, что ты его слышишь и так далее. Но вот все эти мелочи… кто-то часто смотрит на часы, кто-то постоянно проводит рукой по волосам. И сразу становится интересно.

А в какой момент тебе интереснее всего было наблюдать за латвийскими политиками?

Очень непонятный был момент, когда премьер-министр Домбровскис объявил о своей отставке после «Максимы». Что там был за разговор с президентом Берзиньшем, после которого такой сухой, сдержанный, видавший виды политик, который провёл страну через кризис, чуть не начал плакать. И рядом Берзиньш с железным лицом. Что там было, о чём они говорили, что друг другу пообещали – это очень интересно.

И Ингуна Судраба – очень любопытный для меня персонаж. Там вообще ничего непонятно, очень интересный характер. Она как-то так остро смотрит, такое впечатление, что она как натянутая струна. Я не могу представить, чтобы она где-то сидела с подругами, с кофейком, что-то расслабленно говорила… Очень интересный характер был бы… для чеховской Сони, скажем.

А как ты «лепил» Бендера для недавней постановки «12 стульев»?

Бендер – это, конечно, Одесса. Итернет, книги, YouTube – всё, что можно было найти об Одессе.

Есть ли какая-то «фишка» в его движениях?

Фишка… (Меняет выражение лица на «бендеровское».) Что-то такое вроде «всё здорово!». Или «вот он я!»… (Смеются.) Я бы, конечно, не хотел встретить Бендера в своей жизни. Я бы отдал ему всё, что бы он попросил. Потому что я наивный человек. Он получил бы сумму, которая ему нужна, и потом пошёл бы. Просто пропал бы.

Но он всё-таки не манипулятор массами…

Да, и то, что он в книге назван «великим комбинатором», – это ведь просто авторская ирония. Великие комбинаторы сидят в своих кабинетах, пьют дорогой коньяк. А Бендер ходит без носков. Какой он комбинатор? И он ведь молодой человек ещё. Это такой персонаж, которого в конце вечера вполне могут побить. Может быть, даже ногами.


Из спектакля Нового Рижского театра «12 стульев». На сцене Гундарс Аболиньш и Андрис Кейшс. Фото: Jaunais Rīgas Teātris

Но ему тоже свойственен особый вид энергии, который он излучает.

Одессит, да. И мне очень интересно, что с Одессой будет лет через 20. С нами-то всё понятно. Через лет «-надцать» мы будем, как Лондон сейчас – книжек в домах не будет. Это неплохо, просто в такую сторону развивается мир. А вот Одесса… Я там не был, но благодаря всем этим историям мне уже кажется, что и был. Знаешь, приезжают люди туда, садятся на вокзале в такси, едут куда-то, разговаривают между собой. И в какой-то момент таксист им: «Говорите громче, я не слышу!» (Смеются.) Это какой-то рай. И что-то близкое есть и в моём родном Яунпилсе, когда люди считают ниже своего уровня ответить на вопрос просто так. Надо сказать что-нибудь, чтобы было немножко и смешно. А в Одессе настоящий культ всего этого. И что с ними произойдёт через 20 лет…

Не потеряют ли они этот шик?

Или не превратится ли он в абсолютную коммерцию.

Актёры – тоже немножко манипуляторы, «остапы бендеры». Вы тоже излучаете свою энергию, на которую мы, зрители, ведёмся…

Причём уже пожившие актёры за свою карьеру набирают её, напитываются ей, она в них копится. Особенно в советское время это было важно. Все смотрели на Улдиса Думписа и ассоциировали себя с ним – вот что такое Латвия, вот что такое латыш. И он набрал очень много любви, я думаю.

А когда актёр уходит со сцены, это всё с ним остаётся?

А-а-а, вот об этом я не подумал. Думпис ещё играет. Это хороший вопрос. Наверное, тогда актёр превращается в обычного человека. Впрочем, ты можешь потерять это, ещё оставаясь в театре, если сделаешь что-то из рук вон плохо.

Ты сейчас где-то снимаешься?

Мы только что закончили съёмки фильма «То, что они не видят». Режиссёр Станислав Токалов, он из Риги, живёт в Пурвциемсе, если не ошибаюсь. Как бы Влад Наставшев, только в кино. Очень талантливый человек. И фильм тоже о том, что каждый в своей голове для себя придумал: каков другой человек и насколько он нужен тебе. Но вообще эта тема, что все живут в своей голове, она же, если подумать, стара как мир – «Отелло», например, о том же самом.

Конечно, появился Фейсбук, можно себя постоянно фотографировать, одежду можно менять каждые полчаса, фасад мира становится красивее, но суть не меняется.

 
Кадр из фильма «То, что они не видят»

М-да. Меня вот в последнее время поразили эти палочки для селфи, которые появились весной. Это что-то такое одновременно примитивное и в то же время массовое, трендовое, связанное с технологиями. А по сути – просто палочка.

А я в один момент отказался от смартфона, просто отдал сыну, он гораздо лучше его использует – просто звонит друзьям и иногда в какую-нибудь игру сыграет. А я всё время в нём торчал. Потом сын сказал, что всё-таки стрёмно, он маленький, а у него такой дорогой телефон, отдал мне обратно. И опять понеслось, заходишь туда каждые два часа, смотришь, что там тебе написали, что новенького. Просто невозможно.

Хотя ничего такого плохого в этом, наверное, нет. Может, глаза только портятся. Мне вот рассказывал один пожилой актёр, что он ехал домой в автобусе и вокруг все сидели, уткнувшись в экраны смартфонов. А у него – простой Nokia, и он всю дорогу сидел и смотрел в темноту. И кто лучше время провёл – Бог его знает…

 А что, на твой взгляд, существенно поменялось в реальности и в тебе за последние 10 лет?

Не знаю, может, это только со мной так. Но я не мог представить, что на следующий день после премьеры я в 10 утра пойду на работу. Я абсолютно не мог себе это представить. Работа, работа, работа, работа…

Т.е. люди стали рациональнее?

Да, конечно. Потому что когда мы учились, наше общее ощущение можно было бы назвать «бесцельной целеустремлённостью». Мы просто что-то пили, сидели-разговаривали про театр. Вообще не думали про карьеру. Как-то жили, делали этюды, потом уже начинали готовить спектакли…

Но, может, молодые актёры точно так же и живут.

Нет. Они очень плотно работают. Я же с ними снимаюсь. И вот подходит третьекурсник, скажем, или второкурсник и спрашивает: «Скажите, в каких направлениях мне себя надо совершенствовать?» Я, в общем, тоже на третьем курсе уже снимался, но мы действительно меньше думали о карьере. А сейчас, в принципе, ребята уже заканчивают школу и знают, чем хотят заниматься. Что вот надо будет ещё столько-то поучиться, а потом вот так зарабатывать. Помнишь нашу школу? Кем я хочу стать – ну, там трактористом, милиционером, космонавтом. И учись не учись, какой-то прожиточный минимум у тебя в советское время был всегда.

Это мне напомнило недавние съёмки в Беларуси. Там было где-то 15 осветителей на площадке. И я продюсера спрашиваю: «Как у вас получается это потянуть?» И он говорит: «Они все вместе получают как три осветителя в Латвии. Но наши три работают с мокрыми спинами, а эти могут пойти покурить и тому подобное. И у всех есть работа, но денег при этом немного». Это и есть наше советское время.

Знаешь, из всей Беларуси я был только в Минске пару раз, и точно не было ощущения, что это какой-то депрессивный город…

Но одеваться могли бы как-то… Мне не хватало хипстеров минских. А так, конечно, удивительно чисто. Я такого вокзала, как в Минске, нигде не видел. Ни одного окурка. И это не из-за того, что там диктатура и так далее, просто такой народ.

Но мне кажется, что это и культивируется властью. Что такой они для себя образ создают, такой ставят спектакль. У нас всё чисто, есть работа, социалка обеспечена, поэтому про политику напрягаться не стоит…

А у нас в стране такой образ, что всё очень плохо, что все ругаются между собой. И в соцсетях, и в медиа. Правда, вот недавно я слушал, как поздравляли лучших фермеров, лучших крестьян. И один из них вышел и сказал: «Спасибо государству за то, что у меня есть возможность так работать». И я подумал: ого, я чуть ли не в первый раз в жизни слышу, как говорят спасибо государству. Здорово! Так что тут важно, какие акценты вообще ставить. Ведь такого  уровня жизни не было никогда раньше. А всё равно всё всем плохо, всё очень-очень плохо.

И снова приближаются выборы, и снова надо решать, кому поверить. Потому что я за свою жизнь участвовал только в одних выборах – в Яунпилсе, – где я реально знал, за кого голосую. Три списка, и я знаю оттуда каждого, а если не знаю, мы с тёщей поговорим, и она мне скажет: «А, эта, она вообще ничего, но вот всё только себе, понимаешь…» Ясно, минус, пошли дальше. И вот за одним списком остаются 12 плюсов, и всё понятно, за кого голосовать. Это так круто. А в Риге 20 списков, и кроме Ушакова и Пулкса, ты не знаешь никого. И опять просто выбираешь, кому верить.

Но другой системы нет. Значит, надо с этой разбираться.

Да, но я уже говорил, что редко читаю новости. Мне ни во что там не верится.

Но как ты делаешь свой выбор в конце концов?

Голосую за меньшее из зол. И это скорее именно эмоциональный выбор. Что плохо. Один очень хороший историк, Каспарс Клявиньш, говорил, что латышей погубит алкоголь и слишком бурный пыл.

Когда заводишься…

Да, заводишься. «Это как?! Как прикажете понимать?!» И теряется всякая аналитика.


Андрис Кейшс и Вилис Даудзиньш на съёмках недавно вышедшего на экраны фильма Лайлы Пакалнини «Аусма». Фото: Ivars Burtnieks

Возвращаясь к театру и реальности… Ты не видел спектакль «Чёрная сперма»? Там есть одна сцена, вполне смешная и удачная, но в ней у человека понос. Как ты думаешь, вообще что-то такое осталось, что нельзя перенести на сцену?

Конечно, есть. Хотя в Германии в одной постановке совокуплялись по-настоящему. Но всё зависит от актёра и сценического решения. Я в «Пире» в один момент появляюсь голый на сцене, но всё в рамках вкуса. Тем более что речь идёт о Древней Греции и об эпохе статуй.

Но некие неуловимые рубежи есть. Когда мы думали над финалом фильма «Возвращение сержанта Лапиньша», был вариант, что он падает из окна и гибнет. Но в это невозможно было поверить, он ведь ничего плохого не сделал, зачем его убивать. А недавно я посмотрел эстонский фильм «Исповедь» – по-моему, совершенно ужасный фильм. Там 8-летние дети должны пойти на исповедь, но им не в чем каяться. И они придумывают сделать такую куклу человекообразную и оставить на дороге, чтобы какой-нибудь тракторист испугался. И они смогли бы в этом исповедаться. И вдруг едет на большой скорости машина с семьёй, и там думают, что это человек на дороге, и сворачивают в кювет и вся семья погибает. В моей голове это не укладывается – зачем? Зачем так поступать с этими детьми. Фейк фейком, но всё равно это ужасно. И я считаю, что создатели этого фильма переступили некую черту.

Т.е. у искусства должна быть какая-то этика.

Не этика, но какие-то большие законы, которые должны работать. Нельзя взять 8-летнего мальчика и предпринять с ним такой ход.

Ты имеешь в виду героя фильма или исполнителя?

Персонажа. С самим мальчиком, я думаю, всё в порядке. Они этот фильм в Америке показали и где-то ещё, мальчик, я думаю, счастлив. Но сюжет… Мне он не нравится. Или фильм Андриса Гауи «Семейные дела». Мне не понравилось, что там были какие-то люди из глубинки, какие-то алкоголики, и он их провоцировал. Этого делать нельзя, я считаю. Для этого есть актёры. Хочешь экстрим – бери актёров и делай, что считаешь нужным. Пускай они даже убивают друг друга.

Или в Фейсбуке все эти приколы над людьми я просто ненавижу. Какой-то там клоун бросает торт в лицо мимоидущего человека. С какой такой стати? Это не театр, не клоунада…

Провокация…

Причём глупая. Есть провокации, которые имеют смысл. А тут даже в голове не укладывается – о чём думает этот человек, какой мусор у него в мозгах.

Но вот если бы в следующем году тебе предложили поставить какой-то спектакль или фильм самому. Чтобы из реальности ты бы для этого выбрал?

Мне очень интересны наши певцы шлягеров. Есть такой латышский канал, где их постоянно крутят. Музыка очень посредственная, но тексты про маму, про дружбу, про родину. Т.е. очень сильные темы. И они вообще не думают о своём внешнем виде или заботятся о нём как-то криво. Есть группа Apvedceļš, где у парня нет зуба и он вообще не беспокоится об этом. И ещё он в такой ковбойской шляпе. Я смотрю и просто плачу от радости. И кино можно про них сделать. Их характеры плюс ещё какая-то история. Было бы классно и их самих вовлечь туда, и я бы с радостью вошёл в их круг. Они тоже профессионалы, по пять-шесть вечеров играют за неделю. Поэтому они все небедные люди… Какой-то road-movie с ними точно мог бы получиться.

Меня это действительно берёт, когда мужик просто поёт про маму, про то, как он приходил в детстве из школы, а мама ждала его на кухне с ужином. И никаких там бэк-вокалов и обработок. Что-то есть в этом чистое. Да.

И мне очень нравятся road-movie. Если бы я мог выбирать сейчас, я бы выбрал кино. Но чтобы снимать, нужно перед этим по-настоящему учиться. Я постоянно участвую в съёмках и вижу, как снимают те, кто учился больше, и те, кто учился меньше. С первыми – сам процесс просто в радость. И отснятое потом монтируется, и ты видишь, что та эмоция, то состояние, которое было на съёмочной площадке – сохранилось.

Т.е. ощущение фильма рождается именно на площадке?

Да! Какая там была атмосфера – это очень важно. И вот когда мы снимались в «То, что они не видят», всё было как-то очень серьёзно, через паузы, неспешно, и если это сохранится в фильме, будет замечательно. Серьёзная атмосфера, серьёзная тема, и очень красивая, умная, острая актриса в центре всего этого. Катерина Шпица – просто молодец. Там снимался и российский актёр Евгений Ткачук, до этого принимавший участие в короткометражке Стаса «Простые надежды» («Mazliet ilgāk»), которая в прошлом году получила приз «Lielais Kristaps».

Вообще латвийское кино – это просто здорово. Если мы говорим об интеграции, то на съёмочных площадках есть много русских людей, которые в команде, обращаясь ко всем, постоянно разговаривают на латышском. Громко, с акцентом, иногда со смешными ошибками. Но я при этом счастлив, мне это очень нравится.  

 
Фото: Anna Jurkovska