Дарья Мельникова. Фото из личного архива

Дарья Мельникова. Безответственный перфекционизм 0

 23/03/2015
Беседовал Сергей Тимофеев

27 февраля центр современного искусства kim? впервые присудил свою премию для молодых латвийских художников «kim? Residency Award». Первым лауреатом стала Дарья Мельникова, которая теперь сможет провести два месяца в берлинском институте современного искусства KW. Мы поговорили с ней об этом, а также об «искусстве после интернета», латвийском сыре и жизни в гостиницах.

Цель новой премии – помочь латвийским художникам расширить горизонт своих возможностей, ощутить себя в глобальном контексте искусства. Как говорит сама Дарья Мельникова, «подкормиться витаминами». Теперь каждый год один латвийский художник в возрасте до 40 лет сможет отправиться в одну из крупнейших международных арт-институций на «стажировку». Участники международного жюри премии Алессио Антониолли и Роберт Лекий так обосновали свой выбор номинанта на премию 2015 года: «Дарья Мельникова достигает баланса между визуально безупречным и интригующим, между ручной работой и массовой продукцией. От изысканных, вдохновлённых модернизмом скульптур, в которых используются тёплые узорчатые ткани, до глиняных “прототипов” с характерными для ручной работы отпечатками и деформациями – работы Мельниковой привлекли нас именно тем, что они кажутся загадочными, смелыми по форме и не столь легко вербализуемыми. Интересно, в каком направлении она двинется дальше».


Дарья на церемонии присуждения премии. Фото: Андрей Строкин

Дарья Мельникова – девушка небольшого роста, с очень живыми глазами, честной улыбкой и подкупающей непосредственностью реакций. Она не хочет казаться – интеллектуалкой, бунтаркой, феминисткой или кем-либо ещё. Она просто – Даша Мельникова, и этого для неё вполне достаточно. «Я не решаю каких-то проблем, не собираюсь навязывать какое-то мнение тем, кто приходит посмотреть на мои работы. Это просто мои впечатления, мои notes». Директор программы резиденций берлинского института современного искусства KW Адель Явиц, которая принимала участие в выборе призёра премии, говорит, что ей понравилось, как Даша описывала свой творческий процесс. «На самом деле никакого процесса нет, просто появляется идея, и она следует за ней». Хотя сам процесс реализации может растянуться на недели и затребовать специальных знаний и навыков. Так что всё у Даши и просто, и непросто. И конкретно, и очень абстрактно. И так и она сама описывает своё собственное место в искусстве, свою «тропку». Это если рассуждать абстрактно. А конкретно – мы беседуем через несколько недель после того как в Нью-Йорке закончилась групповая выставка Lily's Pool, где Даша принимала участие, и за пару месяцев до другой групповой выставки – в Милане.

У тебя достаточно большой опыт международных и групповых проектов…

Да, одна такая выставка в Нью-Йорке закончилась недели три назад. Там у меня была работа «Bearing Petals» про некую personality фиолетового цвета, это ведь смешение красного и синего, очень яркая личность. Но в то же время её характеристики очень универсальны. Фиолетовый цвет мне с детства нравился, папа меня за это ругал, говорил, что он слишком агрессивный. Я его не ношу, и не так чтобы у меня дома всё было фиолетовое, но в нём есть какая-то свежесть. И вот я сделала картину – букет цветов, нарисованный в голландской манере, очень реалистично, в фиолетовой гамме. Мне в последнее время вообще очень нравятся цветы, не потому что я там девочка или что-то в этом роде… Мне кажется, что цветы, растения – это очень сложная форма сама по себе, при этом она полностью идёт от природы, она не придумана. В нескольких последних работах я использовала растительность или её элементы как метафору. А в этой работе по уже нарисованному букету с помощью трафаретов я наносила абстрактные серебристые фигуры. И было очень страшно, у меня тряслись руки, потому что букет я рисовала очень долго и казалось, что если я его испорчу, то пути назад уже не будет. Но вроде не испортила. Это такая серебристая пелена, занавес, через который просматривается что-то совсем иное, раскрываются детали, глубины. Дополнением были ещё скульптура из металла и баннеры из ткани с фразами об этой «фиолетовой personality». Например, «Time means little to you and you are often late for everything». Иногда я работаю с текстами, хотя сама, конечно, никакой не писатель. Мне очень по душе поэзия конструктивизма. И супрематизм. Кандинского я просто обожаю, мне очень нравится его книга «Точка и линия на плоскости». Когда её прочитаешь, то и на его работы смотришь по-другому – это же не просто там палочки и закорючки. У всего есть какое-то глубокое обоснование.

 
Bearing Petals. 2014

Мне кажется, что это справедливо и для твоих работ, в которых всегда есть продуманная, выверенная структура.

Я иногда с этим борюсь, мне кажется, всё уж слишком чётко (смеётся). Да, вот как научили... Я думаю, что у нас здесь такая школа: все очень честно и отвественно делают свою работу. И если кто-то уезжает учиться за рубеж, там набираются совсем другого опыта и после возвращения заметно – что-то поменялось кардинально. У нас всё скорее такое солидное, правильное, чёткое. И это неплохо, мы – такие. С другой стороны, честно говоря, противоположная мода выставлять всё, что продаётся в строительном магазине, даже не обрамляя никак, – она тоже уже поднадоела. Куча гипса, в которую что-то воткнули...

Гвоздику...

 Ага.

 А как ты решаешь для своих работ, что вот здесь должен быть такой объект, а здесь такая штука, какая-нибудь ажурная проволока...

В процессе создания всё меняется. Когда ты попадаешь в реальное помещение, всё смотрится по-другому. Много раз так было, что у меня уже и макет был готов, но потом в реальной среде приходилось принимать абсолютно иные, спонтанные решения, и они обычно оказывались самыми удачными. Специально, сидя дома, такое не придумаешь.

А как ты вообще приходишь к созданию свои работ? Решаешь – я хочу высказаться вот на такую-то тему или же хочу повесить на стену что-то прямоугольное и фиолетовое?

Для Америки мне просто хотелось что-то снова нарисовать, реально взять кисточки, краски и сделать это. Обычно всегда есть какие-то намётки, задумки. Я такие вещи для себя конспектирую, потом что-то достаю из этих записей, смешиваю разные идеи...

 Bearing Petals. 2014

А что ты конспектируешь? Можешь пример привести?

Сегодня я шла на работу и увидела – такой забор проволочный, и растения на нём. Мне очень нравится металл, но композицию с ним может составить что-то совсем противоположное: или какой-то мягкий материал, или тёплый – как дерево. Я вообще очень люблю материалы разные и то, как они играют друг с другом. Иногда в самом процессе работы именно материал к чему-то подталкивает… И вот про эту ограду мне в голову пришла мысль, что это могла бы быть конструкция с кожзаменителем, что-то вырезанное и вот так обмотанное. Надо будет попробовать… Я вообще уже работала с кожзаменителем для другой групповой выставки, которую прошлой весной kim? организовал в Москве, в музее современного искусства «Гараж».

Как там у вас всё прошло, на твой взгляд?

Это было на самом деле очень смешно – там была громадная команда рабочих, не очень понятно для чего: было так, что два человека вешают телевизор, остальные пять стоят и смотрят и говорят – повыше, пониже. И так всё время – один работает, пять смотрят. И вот я слышу – один из них спрашивает: «Куда эту шляпу вешать?» И я думаю: «Какая шляпа?!» Поворачиваюсь и вижу, что они держат мою работу. Я до сих пор, кстати, её «шляпой» называю.


Расстановка II (Висящие углы). 2014

А что это было на самом деле?

Работа называлась «Расстановка II (Висящие углы)», такая абстрактная вещь, мне она напоминала попугая, хотя я и не делала никакого попугая. Тамошние рабочие высмеивали наши работы, говорили – это же мусор. Ну, это классика, конечно.

А как московская художественная публика всё воспринимала?

Всё, что я слышала, было позитивным. Говорили, что необычно в целом, и понравилось то, что не было аннотаций – этих картонных бирок на стенах рядом с работами. Сначала, когда наш куратор сказала, что так будет, местные не могли понять – а как это? Но мы, конечно, сделали гайд по выставке, где, что, чья работа. Вообще много молодых интересных художников там в Москве, но обычно они все уже где-то за рубежом успели поучиться. И это сразу чувствуется, что человек нахватался там «витаминов». Ну, или просто убедился, что он на правильном пути, это тоже важно. 


Москвичи на выставке Vortex. 2014. Фото: Sasha Karelina © Garage Museum of Contemporary Art

Как раз такая возможность появится теперь и у тебя – в Берлине, уже в мае. 

Я сегодня поняла, что очень жду этого. Но, конечно, два месяца – это не так много, чтобы полностью реализовать новую идею. Это довольно сложно, если не знаешь, где и когда работа будет выставляться. Но само место – отличное, и там у меня будут open studios. Можно будет кого-то пригласить поговорить, это вообще priceless – возможность обсудить свои работы с профессионалами. В принципе, в Берлине я уже жила немного – ещё во время учебы в академии, по студенческому обмену. Но сама школа, куда я там попала, мне не понравилась, было не очень интересно... Это было как будто шаг назад. Хотя я ещё не очень представляла, что конкретно мне нужно. Ведь в академии тебя учат параллельно всему, вот ты и бросаешься на всё сразу. У меня какое-то осознание того, чем можно было бы заняться, пришло только на последнем курсе магистратуры. И то в очень ещё неконкретных чертах. Получается так, что уже закончив учёбу, ты вдруг понимаешь – всё, ты больше ни от кого не зависишь. И даже не то что не зависишь, просто за тобой больше никто не будет бегать, твои учителя больше не будут тебя тормошить. Ты сам по себе, и теперь это только твой выбор – либо ты продолжаешь что-то делать, либо ты идёшь, скажем, в рекламное агенство... 

А что это было за озарение или полуозарение? Как бы ты сама обрисовала вот этот, свой путь? 

(Задумывается.) Мне нравится сочетание чего-то очень конкретного с чем-то очень неконкретным. Вот это моя taciņa* (смеётся). Реалистичного с очень абстрактным. Но даже и теперь, когда я что-то сделаю, я потом думаю: Даша, опять у тебя всё такое правильное, всё такое чистенькое. Но было бы, наверное, очень искусственным, если бы я пыталась специально делать дикие, неопрятные работы. Я, конечно, думаю об этом, потому что иногда слышу в свой адрес – слишком явный перфекционизм. Но это не специально, это уже просто у меня в корнях, и не только в искусстве, во всём. 


Perfect Error. 2011

То, что делаешь ты и ещё некоторые художники твоего поколения, порой называют постконцептуализмом... Это более или менее правильно? 

Я этих терминов так боюсь. Тут что-нибудь ляпнешь, и потом Янис Тауренс скажет: опять не в те ворота залезла. У концептуалистов, конечно, был очень мощный теоретический бэкграунд, у них всё шло очень интеллектуально, с множеством книг в основе. Вот они пусть и будут концептуалистами. Я стараюсь такие броские термины не применять. Новое течение в современном искусстве называют post-internet art, хотя я и не говорю, что к нему принадлежу. Сейчас всё, что в тренде, всё переносится в искусство: в моде кроссовки – из них делают скульптуру. Эстетика интернета и Tumblr, все эти captures, Google Maps... Всё это тоже как-то адаптируется. Всякие гаджеты… 

Вообще сейчас большое внимание уделяется самой репрезентации, тому, как преподнесены, выставлены работы. Не подест, а штатив от телевизора, например. То есть для экспонирования используются вещи с другой изначальной функцией. Ещё многие применяют всякие сложные материалы, эпоксид, пластмассу, льют из этого… Классно ещё бы в этом понять что-то (улыбается). Но при этом многие вещи балансируют на грани с трэшем, делается такой очень хорошо преподнесённый трэш. А может, и нет… Наговорю сейчас всяких глупостей (смеётся). 


One, Two & 1000 Pieces. 2013. Совместная работа с Армандсом Зелчсом для групповой выставки «24 Spaces – A Cacophony» в Malmö Konsthall

А экспозиция, которую вы делали с Армандсом Зелчсом в Мальмё, она ведь тоже об осознании, что такое современное искусство, как оно функционирует… 

Это была для меня, наверное, первая такая очень социальная и интерактивная работа – мы не просто выставляли какие-то фигурки, но зрители их могли забирать с собой. Их там была тысяча, каждая из них была пронумерована, и если ты брал её с собой, то надо было заполнить очень неформальную анкету, тоже с номером. И оставить её на месте. Потом мы вводили информацию в database в интернете, чтобы понять, куда делась эта тысяча фигурок, какие у них там примерно судьбы. И я сначала думала, что никто эти анкеты заполнять не будет, но на самом деле их оказалось очень много. И все фигурки разобрали. И видно было, что на выставку привезли автобус нянь, потому что 40 нянь взяли по фигурке, или автобус адвокатов, и вот 40 адвокатов прихватили каждый по штуке… 

Мне вообще нравятся всякие collaborations, так же как и групповые выставки. Это хороший опыт, коммуникация. Когда ты что-то делаешь один, ты сам с собой и ты примерно знаешь, чего от себя ждать. Когда вместе с другими – они привносят своё, и может получиться что-то интересное. 


The Prototypes. 2013. (Фрагмент One, Two & 1000 Pieces)

А эти фигурки, которые все разбирали – они были одинаковые? 

Было так, что мы взяли кусок глины и начали из него, отлепливая постепенно по кусочку, делать другой такой же кусок, равный по массе. И потом мы уже копировали ту форму, которая получилась в результате этого «отщипывания» от неё. И из этой копии уже отлили форму и сделали 1000 экземпляров. Визуально они одинаковы, но из-за того, что они получались в результате сдавливания двух половинок формы и сжимались они с немного разной силой, есть и лёгкие отличия. Это вообще всё, наверное, о потере и возвращении уникальности. Сначала это был уникальный объект, потом мы его копировали, размножили, а ещё потом он попал к тысяче владельцев и для каждого из них снова стал уникальным, единственным. Такой круговорот. 


Unforgettable Moment 21 x 29. 2013. (Фрагмент One, Two & 1000 Pieces)

Интересно. Мне кажется, что есть художники, которые изображают свои эмоции, как бы призывая их разделить, а есть те, кто создаёт некие модели, которые одновременно выражают размышления и побуждают к ним. 

Да. Хотя выразить эмоцию можно очень по-разному – создать идеальный куб, например, потому что вот такая эмоция. 

А что подпитывает твои идеи? Книги, теории или музыка, скажем? 

Вообще своими работами я не пытаюсь что-то кому-то доказать. Раньше в детстве я обожала всякие древние империи. У меня была зачитанная до дыр книжка «Детский Плутарх». Мне нравился тот полумифический Восток. И вот как-то я сделала работу, которая это в какой-то степени отразила. Я взяла фотографию пустыни, типографским способом отпечатала её на очень тонкой бумаге, потом её сожгла, но она осталась – как равномерный слой пепла, в котором всё ещё просматривался сожжённый образ. Я это сначала пробовала на маленьком формате – и всё выходило идеально. И вот взялась за А2, уверенная, что и тут всё получится. Потом думала, что умру, это было настолько нереально сделать. Чтобы лист сгорал равномерно нужно было, чтобы пламя было и сверху и снизу. Я сделала такую металлическую сетку и на неё клала лист и поджигала. И всё равно местами где-то сетка перегревалась и выходили дырки. Но в конце концов получилось. Я это делала для триеннале графики в Таллине, где «Орбита» тоже участвовала. И где была общая тема «Literacy – Illiteracy». 


Signs I-II. 2014

Я там воспринял эти работы как какой-то восточный алфавит, некую письменность… 

Это на самом деле были следы змеи на песке, которые действительно похожи на эти арабские закорючки. Т.е. реальные следы реальной змеи. Которые я потом наносила на этот пепел. 

Это к тому, что есть какие-то вещи, которые меня к чему-то подталкивают. Сегодня это Восток, а завтра может быть Запад (смеётся). Я не придумываю какую-то проблему и не пытаюсь её решать. И так вокруг хватает проблем. Ещё их в искусстве решать? Да ну, зачем… 

Мне вот очень нравится сыр, мне кажется, он меня вдохновляет (смеётся). Есть сыр я могу вообще без каких-либо ограничений. Если бы я была человеком, который придумал сыр, я была бы неимоверно горда. Веганство – не для меня, именно потому что тогда надо отказаться и от сыра. И вот сейчас я делаю об­ъект с сыром. Дело в том, что меня попросили сделать натюрморт из вещей, которые меня вдохновляют. Конечно, в основном это разные абсолютно нематериальные вещи. Поэтому мне было очень трудно придумать, что бы это могло быть. И вот я решила, что это будет что-то такое конструктивистское с сыром и пальмовыми веточками. 


Дарья Мельникова на фоне фрагмента персональной экспозиции в центре современного искусства kim? «A Green Silhouette of Grey». 2014. Фото: Кристине Мадьяре

Отлично. Я тоже очень люблю сыр. 

Мне в детстве даже очень нравился пахучий «Latvijas siers». У нас дома его никто не ел, только я. Он ведь так крепко воняет, но на самом деле очень вкусный. И вот я помню, мы стоим с папой на базаре пурвциемском, и он говорит: «Двести граммов “Латвийского сыра”». Продавщица смотрит на него и спрашивает: «Как вы это вообще можете есть?» А он на меня показывает: «Это не я, это она». (Cмеётся.

Да, запахи – интересная тема. Я как-то пробовал сделать ароматическую инсталляцию для проекта «Рижская поэтическая карта», посвящённую булочной, которая когда-то существовала в снесённом теперь доме на углу Бривибас и Миера. Для меня это было важное место. А что тебе запомнилось из советского времени? 

Помню Стол заказов. Мы ходили туда за колбасой. Потом я помню… Не знаю, у меня всё с едой связано (смеётся). Я помню, раньше творожные сырки Karums были завёрнуты в такую как бы кальку с оранжевыми квадратиками. Мне очень нравилось, что они так выглядят. Потом я помню, как появились первые чипсы. У нас во дворе магазин был, и там стали продавать чипсы кукурузные, по типу начос. И картофельная соломка была, конечно. Ещё я помню, как в школе 1 сентября в первом классе один мальчик на свой день рождения угощал всех соками из маленьких тетрапаков. Их даже не пили, мы просто смотрели на них, это был виноградный сок в ярко-голубой коробочке. Первый в нашей жизни тетрапак. 91 год. 

 


Фрагменты персональной экспозиции в kim? «A Green Silhouette of Grey». 2014. Фото: Кристине Мадьяре

А где ты тогда жила в Риге? 

В Пардаугаве, там, где была гостиница «Даугава», теперь Radisson. Мы сначала там жили, потом в Пурвциемсе, потом снова там. И когда эту гостиницу строили, мы с ребятами лазили через забор выпрашивать жвачки у польских строителей, которые работали на стройке. Жвачки «Donald Duck». 

Т.е. в раннем детстве ты жила по соседству с рекой, большой рекой, Даугавой. Она была чем-то важным или воспринималась просто как препятствие, чтобы попасть на другой берег – в центр? 

В том возрасте, до первого класса – это была река как река. Не было каких-то особенных переживаний по её поводу. Она меня не вдохновляла… 

Это не сыр. 

Да, это не сыр (смеются). 

А где ты жила в Пурвциемсе? 

На Унияс сначала, а потом на Стирну. Но ни с кем там особо не общалась, школа была в Пардаугаве, и просто не было времени. Тем более эти колодцы домов, миллион детей. Это не то что ты вышел в маленьком дворике погулять, где всех знаешь. 

А мастерская у тебя есть? 

Я дома работаю. Вообще мастерские – это у нас, мне кажется, не очень распространено. Мастерские есть у тех, у кого хорошо идут дела, обычно у живописцев, у которых их работы достаточно регулярно покупают. А у тех художников, с которыми я общаюсь… Им бы наскрести на аренду квартиры, куда уж там – мастерскую. Металл я, конечно, дома не паяю, а всё остальное можно делать дома.


Буклет с персональной выставки в kim? «A Green Silhouette of Grey». 2014

А как строится твой день? 

Очень обычно строится. Я каждый день иду на работу – чтобы содержать своё хобби. Конечно, хотелось бы, чтобы это было не так. Но как ни крути – искусство выходит моим хобби, мне надо на него зарабатывать. Встаю, иду на работу, прихожу после работы домой, очень интересно. (Смеётся.) Раньше, когда не работала, спала до 12, потом ещё что-то, но тоже как-то не было классно. Никогда не будет хорошо, это же понятно. (Смеются.

Где ты работаешь? 

В Dd studio. В основном занимаемся экспозициями для музеев. Мне нравится, это очень близко к тому, что меня вообще интересует – разные материалы, поверхности, пространство. 

Какие-то политические вещи и события, вся эта новостная гонка последних полутора лет оставили на тебе отпечаток? 

Я не читаю новости, я очень аполитичный человек, особо не лезу в споры о политике. Я не из тех, кто начинает день с чтения новостей, а потом грузится по этому поводу. Мне это не надо. Может, это плохо. Нет, я знаю, в принципе, что в мире происходит. Но я этим не злоупотребляю, не подпускаю к себе. Как-то так. 

А какое к политике отношение среди других художников твоего круга? 

Да, есть такие, которые очень за этим следят, спорят между собой. Но я о политике вообще не говорю. Я думаю, чтобы что-то сказать об этом, надо читать новости с обеих «сторон», отслеживать очень плотно, для меня это нереально. 

А о чём вы обычно говорите между собой? 

О всякой ерунде. Эти темы скачут у нас… галопом по Европам. 


Дарья Мельникова на церемонии присуждения премии. Фото: Андрей Строкин

Ты из русской семьи. Как тебе с русским бэкграундом в латышской художественной среде?

Нормально. 

Но это существенно, что ты немножко «другая»? 

Я хочу думать, что нет. Что нет какого-то предвзятого отношения типа «она – русская». Поэтому, наверное, никогда не читаю никаких комментариев. Этим людям-комментаторам просто нечем по жизни заняться. 

Я училась в русской школе, а потом перешла в художественную школу имени Розенталя и сначала было очень сложно. Я-то думала, что хорошо знаю латышский. А оказалось – ни бэ ни мэ, на уровне «Kā Tevi sauc?»** Но, конечно, лучший способ выучить язык – это попасть в среду, где на нём говорят всё время. 

Мои знакомые из русскоязычной среды – все в основном молодые бизнесмены, юристы. Хотя они тоже какими-то творческими вещами интересуются, но к современному искусству относятся скептически. Что это? Зачем это? Я тоже так могу… Можешь – и отлично, никто ведь не запрещает. 

Но вообще мне обидно, что русская молодёжь и латышская очень мало пересекаются. Это очень раздельные среды. Я вот встречаю каких-нибудь русскоязычных друзей своих друзей и понимаю, что они вообще из параллельного мира. Но ведь это тоже может быть интересно, мне это точно интересно. 

А как родители? Ты им объясняешь свои работы? 

Наверное, они бы хотели, чтобы я больше объясняла им такие вещи. Хотя они у меня очень креативные люди, и мама всегда сама что-то придумывает. Она мне звонит и говорит: «Знаешь, я поняла, о чём твоя работа!» И начинает мне рассказывать. Но вообще они, конечно, спрашивают. И даже если что-то не понимают, всё равно поддерживают. 



Have a Nice Day! 2011

Но нет иногда желания заняться чем-то совершенно другим, всё кардинально поменять? 

Я для себя придумала идеальную профессию. Я хочу быть тем, кто разъезжает по миру и оценивает гостиницы. Мне на самом деле нравится жить в гостиницах. Это идеально, ты приезжаешь, там всё готово, всё застелено, прибрано, утром – завтрак. И, конечно, никто не знает, что ты эксперт и выставляешь оценки. Я бы хотела для себя такую профессию. Наверное, потому что в моей повседневности гостиницы – это редкость, особенно хорошие гостиницы, из них вообще не хочется уезжать. 

Ещё бы я хотела сделать бульонную. В духе small food. Чтобы был только бульон и какие-нибудь пирожки. Но всё – очень вкусно. Мне одно время этого так хотелось. Ведь в Риге нет такого места. 

Да, в Риге нет. Но почему именно бульонная? 

Потому что её нет (смеётся). Хотя кто бы ходил каждый день есть бульон? Но как подумаю о всяких разрешениях и комиссиях – сразу желание пропадает. 

Иногда, конечно, бывают периоды, когда выставок нет, ничего не происходит, тогда да – появляются мысли: надо менять профессию. Но сейчас всё очень активно, предложений много, грех жаловаться. Наверное, потом опять будет какой-то спад, но сейчас даже некогда об этом думать. 

 

* Тропка (лат.) 

** Как тебя зовут? (лат.)

dariamelnikova.com