Beyonsense. Installation at MoMA, NY. 2012

Куда идёт караван Slavs and Tatars? 0

Искусство и исследования между двух стен

28/04/2013
Беседовала Анна Арутюнова

Коллектив Slavs and Tatars появился в 2006 году и первыми же своими работами обозначил сферу своих исследовательских (в случае с S&T – это почти то же самое, что и художественных) интересов. Художников интересует обширная и крайне неоднородная территория между двумя стенами – всё ещё стоящей на своём месте Китайской и уже развалившейся Берлинской. Используя иной географический термин – это Евразия, с которой художники чувствуют связь: культурную, политическую, духовную. Дело, впрочем, не только в загадочности и богатстве материала к размышлению, поставляемого Евразией. Интерес к этим местам обусловлен ещё и разочарованием в Западе, перспективах и обещаниях, якобы исходящих от современной западной культуры. Поэтому практически во всех проектах S&T (в их случае использование слова «проект» оправдано как ни в каком другом – художники развивают каждую тему в нескольких параллельных направлениях, используя совершенно различные выразительные средства, принимая на вооружение не только язык арт-мира, но и методологию исследования) речь так или иначе идёт о пограничных с исторической и культурной точек зрения ситуациях. Они выбирают темы, где столкновение разных гипотез, подходов и восприятий кажется само собой разумеющимся. Сопоставляют прагматическую природу знания со стимулами, стоящими за инициативой, подчёркивают экспериментальную природу мудрости, ставят под вопрос довлеющий авторитет разума и совершают вылазки на территорию мистицизма.


Beyonsense. Installation at MoMA, NY. 2012

Непременная характеристика работ S&T (помимо чётко обозначенных географических границ) – это ирония; подчас безобидная, местами очень едкая. Она помогает добраться до самого основания стереотипов, которые сегодня в ходу и едва подвергаются должной переоценке. Интерес к Евразии к тому же позволяет слегка замаскировать прямую критику западных норм и найти островки, где главные враждебные концепты современности – Восток и Запад, коммунизм и демократия, Ислам и Европа – хотя бы отчасти смогли достичь состояния мирного сосуществования.

Сегодня коллектив находится на гребне волны – успех сопутствует им как на критикуемом Западе, так и на заново открытом для интерпретаций Востоке. В текущем 2014 году всё расписано по месяцам: Берлинская биеннале, за ней Манифеста, персональная выставка в Кунстхалле Цюриха, экспозиции в галереях в Лейпциге, Дубае, Эдинбурге. А в марте 2014 года участники коллектива решили примерить на себя новую роль – и выступили кураторами раздела «Маркер» на ярмарке Art Dubai. «Маркер» в этом году был посвящён современному искусству Кавказа и Центральной Азии – территориям, которые попадают в обширное поле интересов Slavs and Tatars. Arterritory выяснил у художников, почему они больше не будут работать кураторами, почему не стоит бояться ярмарок и каких проектов ждать от них в 2014 году.


PrayWay. Silk and wool carpet, MDF, steel, neon, 390 x 280 x 50 cm. 2012

Создание экспозиции раздела «Маркер» на ярмарке Art Dubai – ваш первый кураторский опыт. Но опыт, который, как вы отметили, Slavs and Tatars повторять не собираются. Почему кураторство вас не привлекает?

Между художественной и кураторской практикой большая разница. Мы много путешествовали по Кавказу и Центральной Азии, занимались исследованиями культуры, истории этих регионов. Однако это не значит, что мы разбираемся в искусстве этих мест – мы никогда не изучали именно галерейную систему, не занимались исследованиями творчества современных художников. Курировать – это не то же самое, что исследовать. И есть минимальный набор требований, которым должен отвечать человек, называющийся куратором. В первую очередь предметом его изучения должно быть искусство как таковое. А нам искусство как предмет неинтересно; искусство для нас – средство, а не цель. Мы очень благодарны организаторам Art Dubai за возможность попробовать себя в новом качестве и не хотим показаться неблагодарными – это был важный опыт, который, вероятно, повлияет нашу практику, но в целом Slavs and Tatars как кураторы – это исключение из правил.

По-вашему, «Маркер» это удачный формат для представления искусства определённых регионов, выбранных по географическому принципу?

«Маркер» – стержень в более широкой, во многом исследовательской работе, которую проводит Art Dubai. Если сравнивать эту ярмарку с Art Brussels или Art Basel, то окажется, что она предоставляет намного больше пространства для дискуссий. В Дубае, безусловно, сосредоточены огромные деньги и ресурсы, но ярмарке при этом удаётся не скатываться до уровня исключительно коммерческого мероприятия. «Маркер» – по сути не совсем коммерческий раздел и даёт ярмарке возможность сосредоточится на неочевидных с точки зрения рынка географических точках. В этом нет ничего необычного – так делают многие, например, у мадридской ARCO несколько лет назад в фокусе была Россия. Важно однако, чтобы эти «фокусы» имели связь с регионом, где проходит ярмарка. Поэтому нам было важно показать глубинные связи Центральной Азии и Кавказа с арабским миром, с исламом.


Обложка издания 2012 года Not Moscow, Not MeccaRevolver Verlag/Secession

Что было самым трудным в процессе создания группового портрета по сути очень разных стран?

Уже то, что Центральная Азия и Кавказ были объединены в один регион, было непросто. С таким клише сложно бороться, но нужно – ведь ни с точки зрения религии, ни с точки зрения языка у стран, попавших в эту искусственную группу, нет почти ничего общего. Другой сложностью, с которой мы столкнулись в Центральной Азии, оказался возраст – нам было трудно найти художников младше сорока. В 1990-е годы в ЦА при поддержке различных НГО работало много авторов, проходило много выставок с их участием – и они стали довольно известными. А мы хотели показать что-то другое, более молодое поколение, которому пришлось работать в уже совершенно иных условиях. Определённые трудности были связаны с тем, что инфраструктура искусства в ЦА и на Кавказе развита неравномерно. В Грузии, например, можно обнаружить массу возникших по желанию самих художников низовых арт-инициатив, в то время как в других странах всё больше заточено на институции. Наконец, в ЦА молодые художники в основном работают в активистском ключе – они больше реагируют на события и не создают объектов. В этом нет ничего плохого, но мы были ограничены форматом ярмарки, где всё же нужно продавать, а не только показывать произведения.

То есть вы должны были делать скидку на то, что мероприятие всё же коммерческое?

Представления о коммерческом и некоммерческом сегодня тесно переплетены, если не сказать спутаны. В Дубае граница между ними оказывается ещё более эфемерной. Здесь ведь даже собственного музея современного искусства нет, поэтому ярмарка становится своего рода кунстхалле – по сути единственным местом в Дубае, где есть возможность показывать современное искусство. И мы хотели сосредоточиться именно на том, как работы будут показаны – как если бы мы действительно занимались устройством выставки, а не раздела коммерческой ярмарки. Но, конечно, нам было важно, чтобы представленные галереи имели возможность продавать свои вещи. Вообще нет ничего предосудительного в том, что художник продаёт свои работы и в состоянии прожить только собственным искусством. Есть и ещё более существенный момент: покупатели – это тоже аудитория, которая даёт художнику ощущение востребованности. Об этом не нужно забывать.


Régions d’être. Art Statements, Basel, 400 x 200 x 47 cm, steel, paint. 2012 

Стоит ли художнику бояться участия в ярмарках или включения своих работ в коммерческий контекст?

Аудитория коммерческого и некоммерческого искусства, если уж мы разделяем эти понятия, подчас различается. Есть определённая аудитория, следящая только за рынком искусства, и одной из наших главных задач было показать этой аудитории, что есть другое искусство. Ярмарка таким образом оказывается зоной, где некоммерческое искусство попадает в поле зрения публики, сфокусированной на коммерческом. Что до позиции художника, то главное – понимать, кому и почему ты служишь.

Возможно, когда художник выступает сам себе куратором, у него появляется больше свободы?

В понимании кураторства сегодня ещё много неартикулированных моментов. И мы как художники часто сталкиваемся с непониманием нашей практики именно потому, что её видят в кураторском ключе. Нам часто приходят письма с просьбами посоветовать художников из стран, которые попадают в нашу сферу ответственности. Но это не в нашей компетенции. Нас часто спрашивают и о том, насколько кураторскими мы считаем наши методы в искусстве. А насколько кураторским может быть процесс создания, например, журнала или публикации? Большая часть работы куратора – это всё же создание выставки. И с этой точки зрения – нет, наши методы не кураторские, они уж скорее редакторские, движимые потребностью к формированию знаний, создающие определённый взгляд на мир.

Вы действительно выпускаете очень много публикаций, книг. Почему это так важно?

Мы не выбираем форму, в которую обернётся проект, заранее. К тому же, стараемся смешивать разные форматы. Наши произведения – это комбинации разных вещей и процессов: найденных объектов, скульптур, текстов, лекций, книг. Знания разные по структуре, и что ещё важнее – разные люди восприимчивы к разным видам информации. Кому-то важно ощутить себя в пространстве выставки, выстроить физические связи с помещением и работами в нём. А кому-то интереснее книжку почитать. Мы хотим быть разнообразными и постоянно размышляем над тем, как этого разнообразия добиться.

 
Kitab KebabBooks, glue, metal skewered, 50×50×50 cm, 2013

С чем, по-вашему, связан тот факт, что сегодня всё больше художественных проектов принимают форму книги?

Странным образом книги возвращаются. Раньше обладать коллекцией книг, печатными изданиями считалось привилегией, роскошью. Сама по себе книга была буржуазным, ценным предметом. И сегодня печатная книга по сути тоже превращается в уникальный объект, имеющий очень определённые экономические и интеллектуальные коннотации – печатная книга сегодня иногда стоит дороже электронной; а реальная осязаемая библиотека – это удел академиков. Нам интересно исследовать не столько сам феномен книги, сколько опыт взаимодействия с ней, сделать его вновь актуальным. Отчасти поэтому многие наши проекты, вроде журнала «Молла Насреддин», книги Kidnapping Mountains, посвященной Кавказу, или Not Moscow, Not Mecca, существовали не только в печатной форме, но и как выставки, циклы бесед.

В следующем проекте публикации тоже будут играть основополагающую роль?

Даже не столько публикации, сколько исследования языка. Мы сейчас в процессе работы над третьим, завершающим циклом проекта The Faculty of Substitution. Он в свою очередь развивается в двух взаимосвязанных направлениях. Это исследование в рамках лингвистической антропологии, где мы разбираемся в графических и словесных перипетиях тюркских языков – оно называется Long Legged Linguistics. В другом речь идёт о своеобразном жанре политической средневековой литературы, который нашёл воплощение в так называемых «зерцалах князей» (Mirrors for Princes).

 
Qit Qat Qa. Mirrored plexiglass, fiberglass, steel, 146×70×50 cm. 2013

Каким образом эти проекты связаны?

«Зерцала» – это по сути сборники для будущих правителей, в которых объяснялись тонкости государственного дела и где можно было найти информацию по самым разным темам: астрологии, религии и даже какие-то практические советы. К этому жанру можно отнести очень разную литературу, от древнеримского «О милосердии» Сенеки до маккиавелиевского «Государя». В их основе одна задача – напутствовать будущих правителей. Проект Mirrors демонстрирует историю государственного дела через призму языка, доведённого до возвышенного мистицизма, как особую манеру говорить. В то время как в Long Legged Linguistics мы рассматриваем язык с позиций чувственности, даже сексуальности; представляет его как инструмент политического и телесного сопротивления.

А есть ли у проектов точка географического соприкосновения?

Нас интересуют тюркские языки, в особенности уйгурский. Одно из наших исследовательских путешествий мы провели в Синьцзяне – автономном округе Китая, где большинство населения составляют уйгуры. Их язык считается старейшим, «оригинальным» тюркским языком; а на письме они до сих пор используют арабский алфавит. В XI веке здесь, в Кашгаре, появилась книга Юсуфа Хасс Хаджиба «Слава королевской мудрости», написанная по существу по правилам «зерцал». Для турок это всё равно, что «Беовульф» для англичан или «Илиада» для греков. Только важно, что здесь эта книга появилась потому, что тюрки стремились поставить свои представления о государственном правлении и литературе в один ряд с аналогичными явлениями в персидской и арабской традиции. То есть ориентировались на Восток, осуществляли движение, которое в корне отлично от «романизации». 

Но почему именно Синьцзян?

Долгое время это была самая восточная граница Ислама. Близость к странам, где были распространены индуизм, буддизм, даосизм, обусловила концептуальную гибкость в восприятии религий. Одновременно Синьцзян – самая западная граница Китая, куда Ислам пришёл с Запада, а не с Востока, как в случае с Европой. То есть само положение провинции ставит под вопрос устоявшиеся представления о том, что такое Восток и Запад. Перед нами пример неимоверного плюрализма, множественных идентичностей, сложных структур. Словом, всё то, что нам крайне интересно.


Tongue Twist Her. Silicon, polystyrene, MDF, carpet, metal pole, 300×245×245 cm, 2013

Чем обернётся это исследование?

Для ближайших выставок мы будем разрабатывать эти темы, сделаем аудиоверсию «зеркала», где особое внимание будет уделено органам, связанным с языком, – носу, губам, ушам, языку.

 

Все фотографии: Slavs and Tatars. www.slavsandtatars.com