Владимир Мартынов и Владимир Смоляр. Видеоинсталляция «Послеполуденный сон Баха». 2011

Звук как данность 0

Беседа с куратором Виталием Пацюковым и музыкантом и художником Владимиром Тарасовым

24/04/2014
Беседовала Александра Артамонова 

На только что отзвучавшем третьем фестивале экспериментальной музыки и саунд-арта «Sound around» в Калининграде, организованным Балтийским филиалом Государственного центра современного искусства, был представлен выставочный проект известного российского куратора и искусствоведа Виталия Пацюкова. «То, что мы видим, то, что смотрит на нас» – это четыре работы, созданные на стыке изображения и звука. Их можно будет посмотреть и послушать до конца мая. Главной работой выставки стала инсталляция «Шестидесятые» Владимира Тарасова – легендарного перкуссиониста, композитора и художника. Перед открытием выставки мы поговорили с куратором и художником. Владимир Тарасов и Виталий Пацюков рассказали о том, как звук связан с пространством и почему он визуален, как важно прислушиваться к тому, что говорит нам окружающее пространство, почему ностальгия – самое вредное слово и почему нам всем надо замолчать.


Юный зритель видеоинсталляции «Послеполуденный сон Баха». Фото: Юлия Алейникова

Виталий, на фестивале «Sound around» вы выступаете куратором выставки «То, что мы слышим, то, что смотрит на нас». Для вас это уже не первая выставка, в которой одновременно важны и звуковая, и визуальная составляющая. Вспомним хотя бы ваш проект «Визуальная акустика» или последнюю выставку, посвящённую Кейджу «Джон Кейдж. Молчаливое присутствие». Чем для вас продиктована эта междисциплинарность?

Виталий Пацюков: Для меня звук связан с детством, когда я просыпался маленьким в крошечной комнатке в коммуналке на Таганке и падал свет в окошко, который давал тень, а за окошком шёл точильщик, который кричал: «Точу ножи, ножницы, бритвы». За окошком шёл старьёвщик и тоже что-то кричал. Я ощущал, что всё вокруг меня живое, что звук не просто сам по себе, а он лежит в пространстве. Звук и свет…

Человеку нужно вернуться к такому состоянию, когда весь его организм – сплошной датчик, чтобы увидеть и услышать пространство вокруг себя. Знаете, когда мне нравится человек, я хочу слышать его голос, я хочу рассматривать и так и не разглядеть до конца. Вот так у меня и с Володей Тарасовым. Я смотрю на него и не понимаю: он родился в Советском Союзе в середине прошлого века, но в нём сидит ганзейский человек. Он родился в Архангельске, но откуда у него это европейское? И я спрашиваю у него: «Что ты слышал в детстве?» И он отвечает, что слышал звук валенок о снег, ритм снегохода, ритм ледохода… Он слышал, как сталкиваются льдины, но тем не менее он с четырнадцати лет играет джаз. 

Мне кажется, что нельзя разделить голос и образ, звук и изображение. Нам все органы осязания даны на этот синтез. И желание обрести одновременную возможность слушать и видеть, соединять образ и слово, текст и звук побеждает в искусстве и даёт надежду.

А каким образом вы подбирали художников для выставочного проекта в Калининграде?

Виталий Пацюков: Как ни странно, главный принцип – субъективный, и это принцип моей личной связи не только с людьми, но и с образами, которые мне дороги. Всегда, когда делаешь проект, то начинаешь действовать через какие-то касания, через звук, например, шороха. Мне очень важен звук любимого человека. Сперва ты слышишь его, а потом хочешь увидеть. Через соединение голоса и образа начинается связь. Например, появляется Владимир Мартынов, который думает о снах Баха… (Владимир Мартынов и Владимир Смоляр, видеоинсталляция «Послеполуденный сон Баха», 2011). Потому что когда Бах засыпал днём, его сыновья начинали проказничать: подкрадывались к клавесину и проигрывали кадансовый оборот, и Бах слышал это во сне, а проснувшись, придя в себя, шёл к инструменту и импровизировал. Так начинает раскручиваться сон… А потом приходит Володя Смоляр и берёт старую фотографию, и как бы её проявляет: сперва появляется структура снимка, потом появляется девочка, которая куда-то смотрит, и оказывается, что она смотрит на музыкальный инструмент – это абсолютно жанровая сценка. А музыка продолжает раскручиваться. Мне нравится этот образ «непрояснённости» и то, как музыка выявляет «прояснённость».


Проект Евгения Гранильщикова «Бегство». Полная звуковая дорожка и то, как это примерно выглядит  

Или вот чисто звуковой проект Евгения Гранильщикова «Бегство» – звуковая инсталляция, которая аудиально воспроизводит несуществующий фильм, детективную историю о двух людях, которые приехали в Рио. Эта работа снова напоминает мне о детстве, о том времени, когда я воспитывался на театре у микрофона, и «Бегство» можно слушать, закрыв глаза, испытывать своё скрытое зрение. И ещё есть Александр Петтай с «Кодефонией» – он пытается выявить звук через случайные вспышки фар на Страстном бульваре. Саша их компьютеризирует и возникает музыкальная композиция, некая случайная музыка от случайных вспышек света. И самая масштабная работа – это инсталляция Володи Тарасова «Шестидесятые», но она говорит не о ностальгии по тому времени, а, скорее всего, рассматривает истоки всех наших проблем, наших феноменов, нашей радости, наших праздничных состояний и культуры как таковой.

Вообще что мы подразумеваем под словом «звук»? Обычно – музыку, но ведь есть ещё и звук как таковой, звук как данность. Музыка есть в звуке голоса матери, музыка есть в звуке ребёнка, возлюбленной, в шорохе листьев, в капанье воды. Нам не нужно сочинять, а нужно вслушиваться. Стать её частью, а не отчуждаться. Для Володи Тарасова звук существует не как сочинённая музыка, а как данность.

В названии вашей выставки появляется это неизвестное «то», и его определение как бы остаётся за рамками фразы. Вот для вас что это, «что мы слышим, и то, что смотрит на нас»?

Виталий Пацюков: На самом деле это реальность на нас смотрит и что-то произносит, но нужно не просто услышать, что именно она нам говорит, а прислушаться, сосредоточиться и стать участником события, а не зрителем. Чтобы вообще не появлялась сцена. Вот у Тарасова этой сцены нет. Его инсталляции так выстроены, что начинают тебя окружать, как только входишь в пространство выставочного зала. Ты заходишь и чувствуешь его красные маки – эту радость, это творчество, непреодолимое состояние возвышенного, которое, пожалуй, можно испытать через наркотики, но наркотики – это всего лишь один из инструментов, который даёт возможность попасть в сверхличное. 


20 секунд инсталляции Владимира Тарасова «Шестидесятые». Видео: Балтийский филиал ГЦСИ

А случайно или нет, но получилась так, что инсталляция «Шестидесятые» стала главной работой на выставке?

Виталий Пацюков: Неосознанно, такое решение подсказало само пространство. Точнее продиктовало. Пространство оказалось живым.

Владимир Тарасов: Открою один секрет. Дело в том, что я никогда не показывал «шестидесятые» полностью так, как они были задуманы. Даже инсталляция в Манеже была меньше, потому что не нашлось такого количества одинаковых проекторов. Я благодарен Виталию, потому что мы впервые можем увидеть её в большем объёме. У меня есть версия её показа на четырёх проекторах и на одном экране. Но здесь как джазовый человек я оставляю момент импровизации. Во всех моих работах есть момент, когда я сам не знаю, кто и в какой момент вступит: там может быть чьё-то соло или возникнуть квартет, или этот прекрасный дуэт Джимми Хендрикса и Гленна Гульда – и это всё постоянно двигается. Я специально запрограммировал видео таким образом, что оно постоянно меняется, и ни один момент ни разу не повторится.


Владимир Тарасов. Фото: Александр Никитин

А как вы считаете, звук визуален в принципе?

Владимир Тарасов: Это одно из его преимуществ. Я благодарен судьбе за то, что я барабанщик. Быть барабанщиком – это прекрасно, это лучше всего на свете. И барабан – самый замечательный инструмент, аутентичный, архаичный, он не был придуман человеком. И именно через то, как на барабан смотреть, можно понять прелесть звука, который открывается тебе как цветок, и звук бесконечен, он длится, длится без конца, и даже пауза становится звуком. Конечно, он сам по себе визуален.

Виталий Пацюков: Володя, то, о чём ты сейчас говоришь, – это ритмическое освоение реальности. Когда мы говорим о последнем поиске живописи, о последних задачах картины, то, безусловно, вспоминаем абстрактный экспрессионизм. Например, Джексона Поллока, который танцует в пространстве холста…

Владимир Тарасов: Под музыку Орнетта Коулмана, между прочим.

Виталий Пацюков: Да, и вот Поллок танцует и хочет войти в ритм мира, а далее он хочет, чтобы его собственный ритм совпал с ритмом мира. Но как это сделать? И вот он ездит на автомобиле, на огромной скорости, и врезается в дерево, и только через смерть его собственный ритм наконец совпадает с ритмом жизни.


Виталий Пацюков и Владимир Тарасов в Калининграде. Фото: Балтийский филиал ГЦСИ

Владимир, ваша работа – это посвящение шестидесятым. Времени, дух которого определяется свободой, отсутствием цензуры и верой в то, что искусство может что-то изменить в жизни. Если не ностальгию, то какое чувство вы испытываете по тому времени?

Владимир Тарасов: Это был такой период, когда было невозможно ничего не делать: хотелось играть, писать, создавать, и всё это висело в воздухе. Обратите внимание на то, какое количество художников появилось в то время, какой случился расцвет кинематографа и музыки. Кажется, то время было идеальным. И та волна осталась историческим моментом, но у меня нет никакой ностальгии по 60-м. 

Ностальгия – это самое плохое слово, которое в принципе может существовать. Культура – это историческая память, но не память прошлого. Мы обязаны жить сегодняшним днём, а не думать о том, какими бы мы хотели быть двадцать или тридцать лет назад. Неумение увидеть себя в контексте сегодняшнего дня, непонимание того, что мы – часть галактики и что прошли миллиарды лет, пока до нас дошла волна большого взрыва, нежелание видеть себя со стороны и желание жить лишь собственными амбициями – это губительно для культуры как таковой. Для меня культура – это не только занятия искусством, но и внутренняя составляющяя, которая передаётся в любую область человека, чем бы он ни занимался: был бы он политиком, военным главнокомандующим, художником или музыкантом.

Многие считают, что 60-е длятся до сих пор. Мне кажется, что они не то чтобы длятся, но на их дух, эстетику и атмосферу существует некоторый запрос от отечественной массовой культуры: мы видим, что выходят сериалы о 60-х, издаются книги воспоминаний и просто развлекательный нон-фикшн, в социальных сетях с большим интересом смотрят подборки фотографий тех лет. Как вы считаете, с чем это связано?

Владимир Тарасов: Этот запрос существует только по той простой причине, что современное общество ничего не дало взамен того времени. Но замена рано или поздно произойдёт, нужно только подождать. 60-е остались в истории, в некоторой степени стали академизмом. Но точно так же как и двадцатые годы, шестидесятые – это всего лишь одна из ветвей, и в конце концов вырастет ещё одна ветвь, совсем другая, но имеющая право на существование. Но даже если появится что-то новое, мы всё равно будем слушать музыку 60-х и 20-х годов, или музыку XVIII века. Когда я прихожу в музей, в Эрмитаж или в любимый Лувр, то иду по залам бесцельно, не зная, какая картина, а точнее, энергия какого художника, оставленная в той или иной картине, меня остановит. Я буду смотреть, и мне будет неважно, в какое время это было сделано. Определения времени существуют чисто на понятийном уровне, но я всё же счастлив, что время 60-х узнаваемо в искусстве. В будущее возьмут не всех. А кого возьмут в будущее? Кто останется в этой истории? Это большая проблема любого художника.


Кадр экспозиции. Фото: Балтийский филиал ГЦСИ

Так или иначе, но у нас в разговоре проскальзывают вот эти исторические и культурные ориентиры: 20-е, 60-е годы. Питер Гринуэй в московском Манеже сейчас открыл выставку «Золотой век русского авангарда». Как вы считаете, насколько это важное событие для российского сообщества?

Виталий Пацюков: В выставке о русском авангарде Гринуэй берёт и реконструирует ту жизнь, у него актёры разыгрывают персонажей Мейерхольда, Маяковского и так далее. Он должен реконструировать документ, но он окружает реконструкцию реальными проекциями авангарда. Он вытаскивает их оттуда, наполняет энергией и возвращает в сегодня.

Владимир Тарасов: Это важная выставка и для российской публики, и для людей, которые занимаются культурой в России. Благодаря «Золотому веку» они смогут увидеть то, как смотрит человек западной культуры на русский авангард начала ХХ века. Я сам много времени провожу на Западе и тоже вижу вот эту точку зрения, она достаточно отличается от того, что думается в России. У них иные взгляды на культуру. Это достаточно интересно, ведь мы должны быть интегрированы в мировое культурное пространство, но проблема русской культуры в том, что она никогда не хотела в него интегрироваться, её только приглашали. Помнишь, Виталий, как раньше говорили: «духовка» и «нетленка»?

Виталий Пацюков: И, конечно, принципиально важно, в какой драматический момент для страны эта выставка открывается.

Владимир Тарасов: Да. Почему наше общество устроено так, что если нам что-то или кто-то не нравится, то мы должны сразу захлопываться? Вот позиция «Ах так?! Тогда нам этого не надо, и так без этого проживём» – она очень такая российская. Но откуда это берётся? Знаете, мы живём на райской планете, нас всех тут можно по пальцам пересчитать, и жить нужно, уважая друг друга. Принцип «товар–деньги–товар» неправильный уже в своей основе, потому что в нём исключена духовная составляющая. Вспомни, как в романе: «Души мы не продаём». 

Ваш коллега по проекту, композитор и музыкант Владимир Мартынов, часто говорит о конце музыке, о конце композиторов и словно об исчерпанности всего. Как вы относитесь к таким настроениям?

Виталий Пацюков: Но уже год, как он говорит о возрождении. Это всё же очень субъективные вещи, когда твоё личное ощущение времени и внутреннее состояние совпадает с каким-либо историческим процессом. Цивилизация заранее обладает наличием смерти и тупика. Все большие культуры заявляют о собственном конце и катастрофе, но о катастрофе как об обновлении. Прежде чем родиться, нужно умереть, преобразиться. Мартынов говорит о том, что всё придёт к гибели, но к гибели, благодаря которой возникнет новая система. В исторической протяжённости мы обречены, и, как ни странно, все великие произведения – Гомера, Достоевского или моя любимая «Анна Каренина» Толстого – говорят о трагедии. Для Мартынова очень важна «Элегия» Введенского, которая заканчивается словами: «На смерть, на смерть держи равненье певец и всадник бедный»: ты должен осознать, что есть смерть. Сегодняшняя культура словно говорит нам: «Нет, нет, всё в порядке» и занимается тем, что декорирует умирание, и не хочет признать, что пора обновить старые принципы полностью. Мартынов бы хотел их как-то обновить, но не знает, как это сделать. Он хочет жизни, но чувствует смерть.

Нам нужно новое, но ведь мы ещё толком не осознали позиции Кейджа, Дюшана, Малевича. Не пережили слова Малевича, когда он, будучи художником, сказал: «Цель музыки – молчание». Нам надо замолчать.

Мы живём в настолько плотной культуре, что она стала заслонять нам мир. И мы пытаемся прорваться сквозь культуру к жизни, но как это сделать? Как? Это драматическая ситуация. Мы сегодня, как Буратино из сказки, который хочет пробить своим носом изображение очага и прийти в настоящий театр, где все куклы живые.