Литовский живописец Йонас Гасюнас

Живопись – это не священная корова 0

Интервьюировал Вилнис Вейшс
05/08/2011

Интервью с литовским живописцем Йонасом Гасюнасом (Jonas Gasiunas, 1954), чей цикл картин «Северо-западный ветер» можно осмотреть на выставке Цесисского фестиваля искусства, названной «Проходная комната» и открытой в здании Старой пивоварни до 14 августа.

В Латвии более широкая аудитория познакомились с вашими работами только в 2009 году, когда в Риге проходила выставка работ художников, номинированных на премию Swedbank. Вы тоже были среди получивших этот приз. А что Вы делали до этого?

Я работаю уже с  восьмидесятых годов. Еще до перестройки. Родился в 1954 году, так что – достаточно долго.

Как вы пришли к вашей технике живописи, которой удивляются все зрители (Гасиунас использует дым и копоть от свечей, чтобы провести на холсте как бы летучие струящиеся линии- В.В.)?

Там нет ничего удивительного. Не техника, а мышление – вот что важно. Я не выбирал технику из эстетических соображений. Она появилась сама по себе. Как форма, отражающая мышление. Живопись – не моё ремесло. Стиль, красота, интриги сюжета – только поверхность, главное – что за этим скрывается? За этим – мой персональный рассказ и моё доверие реальности.

Я читал в одном из ваших интервью, что суть вашего повествования – воспоминания. Каким образом пламя свечей, дым и пепел могут выразить ваши воспоминания?

Воспоминания всегда романтизируют прошлое. Иногда таким образом, что оно превращается в какую-то сказку. Кажется, что рассказ – вроде бы правда, но с каждым годом он меняется и приобретает ностальгическую форму. Получается, что в воспоминаниях скрывается часть той правды, которую я хотел бы сказать в живописи. Там скрываются и мои сомнения. Хоть я и не хочу сомневаться, но то, что когда-то было реальностью, теперь таковым не является.

Эти воспоминания у вас ещё из советских времен?

Мне никогда не казалось, что обозначение «советское» могло бы каким-то образом относиться к реальности. Это было фиктивное государство, фиктивная политика, всё было фиктивным. Всё это советское время больше похоже на фильм Кустурицы, чем на жизнь. Однако она (жизнь) – реальный факт, который я не хочу забывать.

Обращаетесь ли вы к нашим дням?

Я делаю то одно, то другое. Это – как мой флирт со зрителем, скажем так. Но, если мы проанализируем тему во всем её пластическом объеме, тогда надо понять, что сами решения – из наших дней. Композиция, все формальные приемы взяты не из классической живописи, а из анализа того, что делают, например, дизайнеры. Или из размышлениё над какими-то этапами истории искусства, которые породили новую пластику. Думаю, что живопись... Я солидарен с Люком Тёймансом в том, что живопись во все времена говорила об одном и том же – о времени, в котором живёт человек. Это можно сказать и об искусстве в целом. Живопись – это специфические, индивидуальные действия художника, которые никогда больше не повторятся.

Вы упомянули этапы истории, когда родились новые формы – есть ли у Вас какой-то исторический стиль, к которому хотелось бы обратиться?

На историзм как стиль я смотрю очень скептически, мне это не нравится. Я, например, нарисовал работу «Великое княжество», посвященную историческим событиям. Но, с другой стороны, это же абсолютный комикс. Я не рисую никаких романтических видов.

Каковы Ваши отношения с экспрессионизмом, который был в литовском искусстве намного влиятельнее, чем в латвийском?

Это – просто историческое наследие. Пятнадцать лет назад я был в группе экспрессионистов, которая теперь уже стала классикой. Когда я был молод, только недавно окончил академию (в то время – институт), на меня сильное влияние оказала немецкая живопись, Базелиц и другие. Экспрессионизм мой и моего поколения через три года прошёл, потому что мы поняли, что опоздали на поезд. Я вижу, что бывшие гранды экспрессионизма, например, Кифер, концептуализировались. Я тоже на какое-то время бросил живопись, начал делать инсталляции, объекты, видео. Пока опять не вернулся к живописи, когда немного познакомился с другими культурами. Того же самого Тёйманса я в первый раз увидел в Хельсинки в 1995 году. И он мне чисто идеологически показался намного свежее, чем те художники, которые занимались инсталляциями. Но я больше не хочу писать, как экспрессионист, – хотя некоторые элементы остались:  большие форматы, мазок, – потому что я не могу выступать сам против себя. Однако я начал искать сюжеты в фотографиях.

Интересный набор – живописная экспрессия и фотовпечатления...

Не совсем фото. Я просто собираю напечатанные образы, весь этот визуальный сор, который появляется, например, в провинциальной прессе, потому что там бывают сильные сюжеты. Обычно издания, публикуя известия, не рассказывают всё до конца. Промелькнул какой-то рассказ, но сразу же пропал. Этот симптом мне интересен. Тогда я могу переработать его своим способом. Изображение рассказывает одно, но я могу прицепить к нему свою версию, и, парадоксальным образом, выходит, что именно эти образы подарили мне первый импульс.

Сейчас многие, почти все живописцы работают с потоком вторичных образов.

Это подсказывает сама жизнь. Больше невозможно, как импрессионистам, вдруг оказаться в таком мире, в котором изучают природу.

Осталось ли в искусстве какое-то место для прямого изучения природы?

Да, конечно. То, что видит глаз, по-прежнему важный фактор. Я сам для фонов своих работ часто использую прямое наблюдение. У меня есть трёхметровые холсты, и их фоны я часто рисую, изображая то место, где нахожусь. У меня нет специальной стационарной мастерской. Традиционные мастерские художников по мне слишком малы и не годятся. Поэтому я паразитирую где-нибудь на старых фабриках. Моя мастерская – везде. Сейчас, например, в бывшей больнице, памятнике архитектуры, который грозятся отреставрировать. В ней триста лет была лечебница для психически больных монахов.