Кришс Салманис представляет проект «Север – Северо-восток»

Ненормально нормальный Салманис 0

06/03/2013
Беседовала Анна Илтнере 

Художник Кришс Салманис (1977) в этом году вошёл в число номинантов Приза Пурвитиса, причём уже во второй раз он попал в восьмёрку финалистов приза. До финишной прямой он добрался и в Австрии, став в 2011 году одним из трёх претендентов на весьма престижный в художественных кругах Восточной Европы приз Henkel Art.Award. И всё же действительно счастливый номер ему выпал в конце прошлого года, когда были объявлены авторы национальной экспозиции Латвии на Венецианской биеннале – Кришс Салманис и Каспарс Подниекс с проектом «Север – Северо-восток». Вчера, 5 марта, в Нью-Йорке прошла пресс-конференция, посвящённая экспозиции.

Кришс Салманис окончил отделение визуальной коммуникации Латвийской Академии художеств (2003) и учился в Кёльнской академии медиаискусства (2009–2010). Наряду с инсталляциями он занимается видеоискусством, анимацией и фотографией, нередко используя в качестве рабочей поверхности собственное тело. Например, 2 февраля 2002 года Кришс наколол себе на боку двухсантиметровую линию и сопроводил её датой 02.02.02. Каждый год татуировка обновляется, что позволяет следить за изменением линии (тела художника). С перемен начался и наш разговор на верхнем этаже галереи Istaba.

http://www.salmanis.com/uploads/salmanis2012.jpg

Не выглядит ли твоё второе участие в финале Приза Пурвитиса как дежавю?

Ты первая, кто меня об этом спрашивает, но дежавю у меня нет. Те, кто снимал интервью номинантов на приз, сказали, что я изменился до неузнаваемости – борода, волосы, очки.

За два года как художник ты тоже изменился?

Вряд ли! Внутренний конфликт мною всё ещё не решён. Я одновременно делаю и красивые, «в латышском стиле» работы, и более «интернациональные» – из скотча. Но хорошо, что есть награда, раз в два года побуждающая собраться и подвести какие-то итоги.

Что ты как художник хотел бы попробовать делать нового?

Хотелось бы сказать, что собираюсь писать акварели! Но добрался я только до туши – взялся недавно рисовать для собственного удовольствия. Понятно, что это вопрос моды. Меня зацепило пару месяцев назад на резиденции в Гааге. Интересно, что резиденция была нацелена не на «производство», а на придумывание событий. Мы собрались втроём и планировали арт-интервенцию. Организация мероприятий мне не так уж «в кайф», так что я на всякий случай ещё и рисовал.

Расскажи, что вы там организовали!

Одной из моих идей для арт-интервенции был открытый урок эскиза с моделями – рисовать мы ходили бы в район красных фонарей, там персонажи умеют себя преподнести. Получился бы своего рода социальный эксперимент – сколько можно успеть нарисовать до того, как набьют морду. Идею не утвердили. Ещё я предлагал водить экскурсию по Гааге и показывать места, которые местные в своей повседневности не замечают. Чтобы они действительно ощущали себя иностранцами, экскурсии предполагалось проводить на латышском. Тоже не получилось. А в последний вечер перед отъездом домой мы устроили книжный вечер, пригласив людей приходить и рассказывать, какую книгу однозначно не надо читать. Обычно публикуются списки, что надо увидеть или прочесть перед смертью, поэтому казалось, что нужно нечто противоположное. Откликнулись многие! А причины, почему книги им не понравились, – самые разные. В основном ругали сюжет за вялость или шаблонность и тому подобное, но мелькали и такие аргументы, как слишком напыщенный или слишком большой портрет автора.


Создание «Долгого дня» 2012 

Как ты подошёл к работе над «Долгим днём»? [В 2012 году эта видеоработа была показана на фестивале Survival Kit 4 и вместе с прошлогодней выставкой «Хрупкость доверия» обеспечила Салманису место в финале Приза Пурвитиса 2013 – A.И.]

Мотив домиков у меня был уже давно. Начиная с вращающихся вокзальных часов [«11.11», 2001–2006]; потом эти часы снесли. Потом был крупногабаритный макет сарайчика, вращавшийся по кругу [«Радар», 2011] – его оригинал тоже сломали соседи. «Долгий день», в свою очередь, делался по образу нашего сельского сарая. На всякий случай я в фильме сам его сломал чисто из суеверия.

А что тебя тянет к этим домикам?

Про «Радар» могу без лишнего философствования сказать, что он просто красив. Когда я выставлялся в Хельсинки и сказал то же самое – делаю, потому что красиво, публика посмеялась, сочтя это тонкой шуткой! Видимо, место красоты в современном искусстве по-прежнему проблематично, хотя в любви к сараям, возможно, есть что-то уникально латышское?


Создание «Радара». 2011 

Тебе вообще нравится рассказывать о своих работах?

Если есть что сказать, то да! Иногда, когда просят описать концепцию работы, поначалу приходится даже себя заставлять, но в конце концов я даже выигрываю от того, что идею удаётся облечь в слова. Это даже хорошо – чтобы потом другие не писали всякие глупости.

В чём же, по-твоему, задача художественного критика?

Когда-то я надеялся, что критик увидит мою работу и придумает что-то такое!..

…о чём ты сам даже не подозревал?

Конечно, куда уж мне.

Стало быть, произведения искусства рождаются без словесной концепции?

Да, чаще всего. Исключением стал «Пик Данто» (2012), созданный по всем правилам концептуализма: я прочитал книгу Артура Данто After the End of Art, и так выглядит моя реакция на это. Вообще-то в последнее время концепции меня особо уже не беспокоят. Возвращаюсь к выводу, сделанному ещё в академии, что изобразительным искусством потому и занимаются, что просто не умеют выразить идеи словами, или для чего-то визуальная форма подходит лучше, чем текст.

Сходил на новую выставку Дайги Крузе [«Тайник» в галерее Alma – A. И.], встретился с самой Дайгой и «докопался» до неё – что она хотела сказать новыми картинами? Она рассказывает, рассказывает, а до меня всё не доходит и не доходит, пока вдруг не осенило! К тому же говорила она так поэтично, образно – под стать своим картинам. Форма та же самая. Понадобилось два часа, чтобы до меня дошло. С тем же успехом я мог это время простоять перед картинами и всё понять, возможно, даже скорее, но всё же не словесно.

Своё тело в искусстве ты уже не используешь. Этот этап позади?

Думаю, пока рановато что-то делить на этапы. Хотя да, был период, когда меня это больше увлекало. Я видел фотографию перформанса Джины Пейн (Gina Pane), где из разреза на её животе течёт кровь на белые брюки. Какое-то время я вынашивал мысль о чём-то похожем, и в итоге появилась разрезанная нога.

Потому что с большими инсталляциями куда больше возни, а ногу разрезать куда проще? Да и потом работу надо где-то хранить, а то когда ещё латвийские коллекционеры созреют до покупки инсталляций…

Зелчс [художник Армандс Зелчс – A.И.] как-то раз задумался об этом и сказал, что надо, наверное, начать делать что-то плоское. Инсталляцию вряд ли кто-то станет покупать, так что параллельно неплохо бы сделать рабочий эскиз в красивой рамке, с автографом…

Я ярко помню, как на первом курсе волок с улицы Лачплеша в академию старый кинескоп, тяжёлый жутко! Добравшись до перекрёстка улицы Барона у кафе Oziris, я уже поклялся себе больше никогда этим не заниматься... Но всё равно время от времени опять «попадаюсь». Но теперь предпочитаю быть этаким руководителем проекта и припахивать других.


Электронщик и конструктор возле работы «Свет». 2012 

В какой степени ты позволяешь другим делать свою работу?

Когда делал «Свет», пошёл к конструктору, и он мне всё нарисовал. Очень хороший мастер, ещё «русской школы», работает вручную, на кульмане, хотя может и на компьютере. Мою идею он долго обдумывает, регулярно звонит, объясняет, как это можно сделать, рассказывает про диаметры и моторы. Его мне порекомендовал Зелчс, он вообще со многими художниками работает. Степенный дядька со своим мнением и едким юмором. Моим работам он давал свои названия. «Свет» он окрестил «Краскомешалкой», другой проект назвал «Перевёрнутым миром».

В Копенгагене есть художественный центр, где можно на время арендовать мастерские и серьёзные инструменты. Там есть механики, которые могут что-то смонтировать, сварить. Здорово, на мой взгляд.

У тебя есть любимый этап в истории искусства?

Когда я был в Гааге, то поездил по окрестным городам. И первым стал Харлем, где чуть ли не всю жизнь прожил современник Рембрандта Франс Хальс. Его музей оборудован в доме престарелых XVII века.

Хальс особенно знаменит огромными полотнами 6 x 3 метра. В ту пору в каждом городе была гражданская гвардия. Зажиточные горожане сбрасывались и заказывали групповой портрет. Франс Хальс первым стал писать иначе – вместо традиционных статичных портретов как бы случайно пойманный момент. Люди в движении, довольно раскованные, но стоит подойти ближе и вглядеться в лица – эй, да я его только что видел в супермаркете, а вот этого встречал в Риге! Чрезвычайно живые люди, как из наших дней, если бы не исторические костюмы. А написано 400 лет назад! Вглядываешься попристальнее и поражаешься, как вольно он махал кистью. Импрессионисты специально ездили в Харлем смотреть работы Хальса. Понятно почему! Да и я чуть «в штаны не наделал».

Ты пробовал представить себе искусство лет через пятьдесят?

Толком нет, но подозреваю, что будет сдвиг в эмоциональную сторону… Классно, конечно, если появляется более аналитическое искусство, в Латвии его всё же было маловато. Но думаю, что раньше или позже возобладают чувства. Есть такое модное слово glocal – сплав глобального и локального. Это действительно может быть тенденцией, характерной и для постконцептуализма. Искусство прошло сквозь полный экспрессионизм, потом через сухой концептуализм, а теперь ищется баланс. Может быть, настало самое время для того, что раньше было просто неинтересно – ну кому хотелось прослыть «нормальным»?


The Earth may be spinning around the Sun, but the world is turning around me. Гамбург. 2011 

Стало быть, актуальнейшая тенденция – быть нормальным?

Если это действительно так, то я могу вздохнуть свободно. Год назад мне выдалась возможность устроить персональную выставку в Гамбурге, и я показал несколько уже готовых работ. На открытии прозвучала одна из прекраснейших «рецензий» в моей жизни. Кто-то назвал мои работы «нормальным видением», а ещё кто-то употребил эпитет unspectacular. Даже не знаю, как это точно перевести. Нечто в корне противоположное эффектному.

Нормальное и скучное?

Да!

Может ли быть хорошим художник-врун? В связи с искусством принято упирать на «правду», но разве не может быть успешным блеф?

Ещё как! Тут всё ещё интереснее. Причём я не стану держать зла, если художник меня «обведёт вокруг пальца», если только результат отличный. Тут ещё играет роль «облико морале» художника по жизни. Пикассо с кучей брошенных жён, Караваджо, вроде бы кого-то даже убивший. В то же время Бах был вполне нормальным семейным человеком, и это меня утешает. Вряд ли в старину художники выделялись каким-то особым буйством, но легенды дошли только про них, ведь про остальных-то никто монографий не писал. В наши дни, когда любой может выставить свои пороки на всеобщее обозрение, исчезает потребность в мифе безумного художника.

У тебя не бывало так, что вносишь работу в выставочный зал и вдруг понимаешь, что она выглядит уже не так хорошо, как в мастерской?

Бывало, что через какое-то время кажется, что эту работу всё же не следовало выставлять. Но это уже не особо беспокоит. В совсем ранние студенческие годы меня восторгал «Портрет жены художника» Буркарда Дзениса – лучащаяся светом мраморная голова. С первого же взгляда было ясно, как он любил свою жену, какой красивой она для него была. Казалось идеальным сделать одну такую работу и спокойно умереть. Но, чтобы до этого дойти, наверняка надо было сначала наваять столько всякого мусора… Тонкое это дело. Первое понимание искусства пришло ко мне в детстве, когда я очень старательно вылепил из пластилина слоника, а сестра захотела его отнять. Мама сказала, чтобы отдал, раз уж сестре так нравится. Я решил вылепить ей другого – на скорую руку, и страшно удивился, что он получился гораздо лучше того, первого, над которым я столько пыхтел…

Какую из своих работ ты считаешь лучшей на сегодняшний день?

Долгое время считал, что это «Lāčplēsītis» (2003).

Эта видеопетля являет собой яркий пример игрового мотива – «кадры» работы, или «стенсилы» Лачплесиса любой может искать на протяжении всей улицы. Ты уже этими играми не увлекаешься?

Нет, почему же, скоро будет ещё.

В этом году и в Риге?

Да, осенью, но о подробностях пока промолчу.

Летом ты будешь участвовать в Венецианской биеннале. Каким было ощущение, когда стало известно, что выбрали тебя?

Лучше всего это охарактеризовала Лига Марцинкевича: «Всё как всегда – у всех художников вытянулись физиономии!»

А почему вдвоём с Каспарсом Подниексом?

Таким было предложение кураторов Art in General, и я согласился. Но это не совместный проект, каждый будет делать своё.


Каспарс Подниекс измеряет помещение в Венеции. 2013 

А тебе не кажется странным, что Латвия всего два раза стартовала с сольным проектом?

Не знаю. Может быть, стараются показать как можно больше?

Венецианская биеннале для тебя как художника высшая точка карьеры?

Да, конечно, это важно. Выше может быть разве что включение в выставку Арсенала, курируемую Венецианской биеннале. И всё же победу в конкурсе на экспозицию национального павильона можно считать огромным достижением только в огромной стране. В государстве, где 2,5 миллиона жителей, математическая вероятность делает своё, и повезти может достаточно молодому художнику.

http://www.kim.lv/uploads/image/salmanis_kim002.jpg

Где ещё тебе хотелось бы выставиться?

В нью-йоркском New Museum? Я там был, здание на самом деле великолепное. Можно и в Павилосте*.

www.salmanis.com

 

* Павилоста – небольшой рыбацкий порт и городок на побережье Балтийского моря. Давно облюбован латвийскими художниками и сёрфингистами.