Харийс Брантс

Два Брантса 0

Интервьюировал Вилнис Вейшс
27/07/2012  

С Харийсом Брантсом мы встретились перед выставкой на Цесисском фестивале искусств, где с 27 июля будут представлены его эскизы. Во время беседы Харийс перекладывает стопку листов, иллюстрируя сказанное рисунками. Больше всего он показывает крупноформатных рисунков углём, отличающиеся от остальных работ тщательностью проработки и сдержанностью сюжетов. Пытаюсь выяснить причины различий. 

Харийс: Есть у меня подозрение, что такого рода рисование для меня закончилось. 

Вилнис: Вы имеете в виду фантазийные рисунки? 

Я называю это свалкой фантазии. Я даже пытался найти ключевые слова, как это вообще можно сформулировать, и всякие глупости понаписал. 

Например?

Обратный ход разума. Я почитал про сюрреалистов. Что они вытаскивали на свет? Всё бессознательное. Чем парадоксальнее сочетаются вещи и искажается их значение, тем лучше. Побольше бессвязности! Такая вот жуткая задача. Но мне, чем больше я стал об этом задумываться, тем сильнее стал не нравиться сюрреализм. Хотя, если судить по эскизам, мне себя следовало бы причислить [к сюрреалистам], так как здесь другая функция. [Листает эскизы.] Например, счетчик Гейгера как детектор зла. Мне надо было наделить его таким смыслом. У персонажей это руки, мне надо было, чтобы зритель уловил здесь связь со злом. Может быть, это интерпретация, не совсем сюрреализм... 

Это меня всё время интересовало, но теперь как-то... Мне кажется, если продолжать этим заниматься, это превратится в самоцель – искусственно поддерживать то, что когда-то получалось естественно.

 

 

 Из вас это уже не выходит, или не кажется, что есть смысл это фиксировать? 

Выходит. Если этот «ящик» потрясти, ещё сыплется. Но когда представишь, что надо ещё долго рисовать это углём... Ведь есть и техническая проблема. До сих пор мне не удавалось втиснуть множество вещей в один рисунок. Например, если в эскизе десять элементов, то вместить в рисунок тридцать, чтобы они там сами между собой взаимодействовали, и шёл процесс, который я и сам толком не представляю. Для меня было бы чисто эстетическим наслаждением то, что это приятно смотрится, настроение хорошее. Непонятные предметы, хорошо оттененные создают иллюзию какого-то иного мира. Этакий эстетический кайф, как бывает у тех, кто увлекается антиквариатом. Например, настольную лампу 20-х годов трансформировать в нечто самому непонятное, а потом удивляться. Мне теперь кажется, что появилась иного рода нагрузка, хочется не столько паясничать, шутить, сколько понять. Портреты людей, которые я рисую, это попытка понять. Я не знаю, насколько человек вообще может осознать, кто он такой? Рисунок это попытка заглянуть в человека иным путем – не через текст, а сквозь визуальный образ. Рисунок это попытка либо отразить, либо увидеть, выделить что-то ещё. Вот так: портреты как бы отмели прочь сюрреализм. Я всегда мечтал всё же делать работы ближе к эскизам. Но это всегда откладывалось, откладывалось, откладывалось. Углём можно сделать две, три вещи, а если много мелких, то уголь слишком часто придётся затачивать. Поэтому в больших работах один портрет, одна стена, и уже хватает усталости. 

Вам не надоели бы эти многопредметные рисунки? 

Тоже надоели бы, да. Человек, портрет – это серьезный прицел, надолго обеспечивающий... что? Вообще противно обозначать словами то, что рисуется. Ужас в том, что сегодня я могу напрячься и попытаться что-то объяснить. Но четко знаю, что через год смогу это полностью опровергнуть. Поэтому – есть ли у повествовательной части хоть какой-то смысл и какой-то вес? 

Есть, есть – просветительный. 

У вас 1000 эскизов. Как вы ощущаете, в каком из них есть потенциал для превращения в большой рисунок? 

Есть у меня подозрение, что их так много потому, что я кошмарно мучаюсь. У меня одно время очень долго не было ни одного рисунка, одни эскизы. Они копились, но всё только в формате A4. Теперь совсем наоборот. Эскизов почти совсем нет. Есть только композиции – человек, полуфигура без рук, портрет..  

К портретам эскизов нет?  

Нет. Только к одному, про который сказали, что он похож на Гинтcа Габранса, хотя глаза позаимствованы у актера Тима Рота. Я думаю – мне нужен один такой с узкой рукой... Эй, да он на тебя смахивает! Я думаю – надо попытаться нарисовать портрет самому, из головы [Харийc обычно работает с заранее отобранными и смонтированными фотоматериалами – В.В.], и если получится именно так как надо – слегка в духе старых мастеров, в три четверти поворота. Тогда я на компьютере вырезаю детали других фотографий и пытаюсь запихнуть эти детали в рисунок. Намучался страшно, но в конце концов получилась работа «За стеной». На самом деле эти композиции с эскизов никогда никуда не переходят. 

 
Поедатель конфет. 2012. Бумага, уголь, 102 x 61 см. 

Я рассматриваю ваши эскизы как завершенные работы. Им ничего больше не нужно. Понятный сюжет, лаконичная форма. Единственная проблема – как довести это до зрителя? Эскизы очень маленькие. 

На каждом листе A4 несколько рисунков. Была мысль делать каждый сразу в крупном формате. Но есть проблема – чтобы делать рисунок так, как я сейчас делаю, надо сразу предусмотреть, насколько темным будет каждое место. Если не предусмотреть и потом стирать, то я уже не добьюсь нужных мне оттенков серого. Степень темноты сразу начинает колебаться на плюс-минус 20%. Жуткие тональные скачки. Трудно обуздать взъерошенную бумагу. 

Почему же тогда крупные форматы вы так тщательно прорисовываете?  

Хочется достоверности, осязаемости рисунка. Хочется поднять рисунок примерно до уровня фотографии. Но фотографическими они (образы) не являются. Слишком много неправильности. Ни тени правильной нет, ни... 


Наблюдатель. 2012. Бумага, уголь, 102 x 58 см. 

Этого мы не замечаем. 

Да, есть обман. В способности обманывать, приспосабливать к себе тень, форму, преимущество рисунка как раз и состоит. Фотограф так не может. Он расставляет свет и делает один снимок. А рисовальщик может всё время менять свет, ракурс, пропорцию. Может нос повернуть слегка под другим углом, глаз выпучить – по мере надобности. Для раскрытия характера можно свободно действовать, хотя образ остается реалистичным. Под конец объединяем тональность с ритмикой, и появляется достоверность. Хотя – если именно такое (нарисованное мною лицо) кто-то сумел бы развернуть в трёхмерную проекцию, получился бы страшно деформированный человек. Совсем не такой симпатичный, как на рисунке. Ибо в рисунке, оказывается, появляется характер, выражение, но так нельзя сказать про нарисованного человека.  

Но что вам мешает рисовать эти эскизы крупнее? Точно так же, используя линии, только увеличить формат, скажем, раза в три? Мы уже понимаем нефотографические изображения. 

Когда я раньше рисовал карикатурные, гротескные образы с раздутыми головами... Был период, когда на меня сильно влияли компьютерные игры – это старая история. Мультипликационные персонажи меня всегда интересовали, поэтому я и рисовал всякие комиксы. На пути к реализму – хотя я никогда не нацеливался делать столь реалистичные рисунки как сейчас – была одно время переходная стадия, девочки с непропорционально большими лбами. Как-то я из этой стадии выскользнул. Но что меня там не устраивало? Наверное, то, что не было буквальной достоверности. Когда само изображение накладывает ограничения. В том плане, что очень прямо диктует, что мы видим. Когда мы уже не можем интерпретировать, что видно в абстрактной, геометрической какофонии. Я стремлюсь доставить конкретное ощущение зрителю – это претензия. Но сам я это специально не изучал. Знаю только, что в какой-то момент мне стало намного интереснее. 

На эскизе мы видим, к примеру, морщинистого старика. Он сидит за столом, а перед ним кружка с мозгами. Рядом сидит инопланетянин. Но я не стану спрашивать про сюжет. На большой картине тоже может быть линия, штриховка теней. Сохраняя почерк, что вы окончательно ликвидируете в готовой работе? 

Вы про сохранение небрежности? Чтобы рисовать так, как рисую я, никакой особой ловкости не требуется. Шутка. Всё очень просто – если я не рисую год, единственное, что я теряю, это способность надолго концентрироваться. Пальцы отвыкшие болят, у меня, наверное, слишком хрупкая ладонь. Вся моя задача в том, чтобы разрешить соотношения «темнее – светлее». И вот этого надо добиться любыми средствами. Кисточкой, тёркой, скребком – без разницы. Можно тыкать ластиком, ставить точечки карандашом. Годится любой прием. Нет ни штриха, ни линии – они в моем рисунке вообще не должны появляться! Если они где-то есть, то это изъян. Линия добивается условности, становится видно – это нарисовано! Я думал, что наше восприятие портится из-за возможности взгляда сквозь объектив, ломающей правила перспективы и всё остальное. Но это отдельная история. Небрежный рисунок мне самому не был бы интересен, мне всё-таки нужны светотени. Откуда-то должен падать свет. Хотя я мог бы сделать также рисунок, на котором пасмурная погода. И ещё мне хочется объёма. 

  

Как вы отбираете эскизы для выставки?

Например [показывает] – можно ли этот назвать особо удачным? Следующий, пожалуй, поудачнее будет. Если таких три, уже получается композиция, пригодная для выставки. В таком вот духе. Ведь бывают же и неудачи.  

Вы известны своими крупными работами. Преимущественно это портреты, только поначалу вы рисовали нечто напоминающее скелеты. Не может ли получиться так, что вас считают портретистом, в то время как самые странные, сюрреалистические идеи остаются лишь в эскизах?  

Эти портреты следят за мной. Вот и психотерапевтический мотив – а вдруг они меня лечат? [Смеётся.] Вот недавно был эпизод – я весь день занимался эскизами. Хорошо было то, что во мне возникло какое-то внутреннее давление. Как в паровом котле, и надо открутить вентиль, чтобы стравить пар. После целого дня работы эффект вентиля сработал. И тут же стало нехорошо от того, что пошло наружу. Вместо радостного удивления наступила какая-то подавленность. В этой куче идей было что-то бессвязное, вредное. Вырисовывался хаос. Я не считаю естественной для человека тягу к хаосу. Но мне кажется, что фантазия действует сама по себе, со своей интенсивностью, я не могу её игнорировать. Но она довольно хаотична. Обращаться с ней можно по-разному, можно использовать, пытаться подчинить, упорядочить, пересмотреть и вложить в содержательные работы. Если получается так использовать потенциал фантазии, стихию, то, на мой взгляд, это очень хорошо. Но можно и по-другому: безответственно дать ей волю. Пусть она сама, уж какая есть, как-то действует. Но тогда, и я себя на этом подловил, возникает подавленность.  

Когда-то, после рисунков комиксов для выставки «Лёд», когда я спросил вас о роли эротики в вашем искусстве, вы дистанцировались от этой темы, для вас это было уже не актуально. Теперь, когда я интересуюсь элементами сюрреализма, фантазии в ваших рисунках, вы от них тоже дистанцируетесь. 

Есть один способ пытаться об этом говорить – через описание процесса. Как я приближаюсь к рисунку, пытаюсь начать. Это довольно страшно в том плане, что материал в ходе процесса разрастается настолько, что очень трудно выбирать. Часто конкурируют два довольно похожих образа. У каждого образа есть свои «подобразы». Как только я начинаю искать, они множатся быстрее, чем я могу сортировать – какой удачный, какой нет. А ещё они меняются по дням. Я оказываюсь в лабиринте с одним-единственным желанием – побыстрее выбраться из этого состояния, взяться за одну конкретную рабочую задачу и довести её до конца. Эти эскизы свидетельствуют о количестве того, что ни до какого конца довести не удалось. Можно, конечно, сказать, что эскизы самодостаточны, что это тоже способ рисовать, но тогда я как перфекционист предам своё желание довести что-то до результата, способного меня самого поразить. А нарисованный глаз своим выражением, деталь или уголок губ может поразить меня гораздо сильнее.

 

www.cesufestivals.lv